Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 111 – Магисса

Она хотела было возразить, но мой тон был тоном начальника цеха, отдающего распоряжение, которое не обсуждается. Она надула губы, но взяла графин и, метнув в меня полный ненависти взгляд, вышла из палаты. Тишина. Теперь он остался со мной один на один. — Зоенька… — начал он снова, с новой силой вживаясь в образ. — Не слушай ее… Она молодая, глупая… Главное, что ты здесь… Я все понял… Я был таким идиотом… Эта Алла… это ошибка… наваждение… Только ты…

Он говорил, а я думала: «Он ждет, что я сейчас сяду рядом. Начну его утешать. Ему нужен зритель». Нужно было лишить его зрителя. — Я сейчас, — сказала я, прерывая его. — Попробую найти лечащего врача. Нужно обсудить динамику.

Я вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, но не до конца, оставив крошечную щель. В коридоре было пусто. Василиса с графином скрылась за поворотом. Я не пошла искать мифического врача. Я сделала пять шагов в сторону и прислонилась к стене, к информационному стенду с заголовком «Профилактика инфаркта миокарда». Делая вид, что с огромным интересом изучаю симптомы и факторы риска, я замерла. Я не подслушивала. Я проводила следственный эксперимент.

Тишина в палате длилась недолго. Ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы убедиться, что его не слушают. Послышался шорох. Потом скрип кровати. А потом — голос. Голос Аркадия. Но это был не тот слабый, умирающий хрип, который я слышала секунду назад. Это был его обычный, бодрый, самодовольный баритон.

— Сань, привет! — говорил он в трубку, понизив голос, но в больничной тишине я слышала каждое слово. — Да не ори, я из больнички…

Пауза. Он слушал, что ему отвечают.

— Да какой инфаркт, ты что! Успокойся! Гипертонический криз, давление скакнуло. Но я разыграл все как по нотам! Лежу тут под капельницей, как герой-любовник, умирающий от любви.

Он тихо, мерзко хихикнул.

— Слушай, ты не представляешь! Прибежала! Как миленькая! С бульоном! Я же говорил, она без меня — ноль! Этот ее «бунт» — просто бабские капризы, климакс. Стоило только нажать на нужную кнопку — и всё, система перезагрузилась… Да, и дочка тут, рыдает, помогает… План такой: сейчас я ее на жалость возьму, пусть пару дней поухаживает, отмоет меня, откормит. А потом начну давить, чтобы квартиру на меня переписала или хоть денег дала, а то эта Алла, сука, всю кровь выпила… Да, разведу эту дуру, как котенка. Она же без меня ничто, куда она денется…

Я стояла, глядя на плакат. На нарисованное сердце с черной зоной некроза. Я не вздрагивала. Я не плакала. Я не дышала. Время остановилось. Звуки больничного коридора — шарканье тапочек, покашливание, далекий звонок телефона — исчезли. Внутри меня, там, где раньше был сложный, запутанный узел из любви, привычки, долга и вины, что-то с щелчком оборвалось. Это не была боль. Боль — это когда рвется живое. Это было… облегчение. Холодное, стерильное, абсолютное. Как будто хирург наконец-то ампутировал гангренозную конечность, которая годами отравляла весь организм. Жалость. Вот что это было. Последний, самый живучий, самый ядовитый микроб в моей крови. Он умер. Не в агонии. Он просто испарился, аннигилировал, не оставив после себя даже пепла. Я смотрела на схему сердца на плакате, но видела не его. Я видела схему своей жизни. И я видела, где именно был дефект. Критическая ошибка проектирования. Я была спроектирована так, чтобы спасать. Но я никогда не закладывала в проект возможность того, что спасаемый не тонет, а просто держит меня за горло под водой, чтобы самому удобнее было дышать.