Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 109 – Магисса

Я откинулась на спинку сиденья. Кожа приятно холодила затылок. Я закрыла глаза и сделала глубокий, медленный вдох, как делала всегда перед сложным раскроем. Я больше не была взволнованной женой. Я была кризис-менеджером, выезжающим на место предполагаемой катастрофы. И я не собиралась верить на слово паникующим очевидцам.

Машина Вячеслава плавно затормозила у шлагбаума приемного покоя городской больницы. Серое, унылое здание, из окон которого сочился запах хлорки и безнадежности. Он не стал выходить. Не стал говорить банальных слов поддержки. Он просто повернул голову и посмотрел на меня. — Прочность конструкции проверяется на излом, — сказал он тихо. — У тебя сейчас — испытание. Не прогнись.

Я кивнула. Я открыла тяжелую дверь и вышла в сырой, холодный воздух. Поправила воротник пальто, застегнула верхнюю пуговицу. Это простое механическое действие вернуло мне чувство контроля. Моя униформа. Моя броня. Я не стала оборачиваться. Я знала, что он не уедет, пока я не войду внутрь. Я шла к стеклянным дверям приемного покоя, и каждый мой шаг был твердым и выверенным. Каблуки цокали по мокрому асфальту — ровно, методично, как метроном.

Я шла не в палату к больному мужу. Я шла в диспетчерскую. Проводить аудит чужой паники и сверять показания приборов с реальностью. Моим главным инструментом сегодня была не жалость. А холодный, как скальпель, вопрос: «Где доказательства?».

Гипертонический криз. Вероятность симуляции — восемьдесят пять процентов. Вероятность реального ухудшения на фоне стресса — пятнадцать. Цель манипуляции — возврат к ресурсу. Используемый инструмент — шантаж через чувство вины с привлечением аффилированного лица (дочери). Задача: провести аудит, сверить заявленные показатели с реальными. Не поддаваться эмоциональному воздействию. Работать по протоколу.

Эта мысль, сухая, как выдержка из технического регламента, была единственным, что удерживало меня в вертикальном положении. Я стояла посреди длинного, тускло освещенного коридора кардиологического отделения. Воздух, густой и неподвижный, пах хлоркой, вареной капустой и той специфической, кисловатой нотой несвежего белья, которая бывает только в казенных учреждениях. Раньше этот запах вызвал бы у меня приступ паники, желание бежать, спасать, суетиться. Сейчас я воспринимала его как данность. Как неизбежный производственный дефект системы, которую никто не собирается чинить.

Я сделала глубокий вдох, но вместо кислорода легкие наполнились запахом чужой боли. Это было единственное, что пробивало мою новую броню. Я не боялась за Аркадия. Я боялась за себя — за ту старую, рефлекторно-заботливую Зою, которая могла проснуться в любую секунду, отбросить протокол и кинуться реанимировать то, что давно умерло и начало разлагаться.

— Держать строй, — прошептала я, как мантру. — Ты не жена. Ты — инспектор ОТК на аварийном объекте.

На тумбочке в моей руке стоял термос. В нем был куриный бульон. Прозрачный, золотистый, сваренный по всем правилам диетологии. Я приготовила его сегодня утром, в доме Вячеслава, на его идеальной, сияющей чистотой кухне. Это было иррациональное действие, рудимент прошлой жизни, от которого я не смогла избавиться. Словно последняя, формальная дань обанкротившемуся предприятию. Не акт любви. Акт о списании.