Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 115 – Магисса

Я развернулась. Мне нужно было сделать всего три шага до стеклянной двери. Три шага, отделяющих меня от прошлого.

— Сука! — услышала я за спиной его яростный, бессильный крик. — Ты еще приползешь! Пожалеешь, когда сдохнешь в одиночестве под забором! Я не обернулась. Я толкнула тяжелую, холодную дверь.

Свежий воздух ударил в лицо. Дождь, шедший все утро, прекратился. Низкие, свинцовые тучи, висевшие над городом, как мокрое ватное одеяло, разошлись, и в образовавшийся разрыв пробился луч холодного, но ослепительно яркого ноябрьского солнца. Его свет упал на мокрый асфальт, на грязные лужи, на облетевшие деревья, и на секунду все вокруг показалось ненастоящим, вымытым, стерильным. Я остановилась на крыльце, подняла лицо к этому неожиданному свету, зажмурилась. И сделала глубокий, полный вдох. Воздух был морозным, колким, он обжигал легкие. Но в нем не было примесей. Не было запаха хлорки, не было лжи, не было чужой боли и чужого страха. Так пахнет свобода. Не духами и шампанским. А озоном после грозы. И морозом. Она не греет. Она отрезвляет. Я почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, последний узелок, который я по ошибке принимала за любовь, а он оказался узлом вины, развязался и исчез. Прививка подействовала. Иммунитет выработан.

Я достала телефон. Экран ярко светился на солнце. Я не стала ничего удалять, ничего блокировать. Я просто нашла в контактах нужный номер. «Вячеслав». Палец не дрогнул. Он уверенно нажал на кнопку вызова. Короткий гудок. Он снял трубку мгновенно, словно ждал.

— Да, — его голос был ровным, спокойным, без лишних вопросов. Я сделала еще один вдох. И ответила, глядя в это холодное, чистое, безжалостное и прекрасное небо. — Я освободилась. Насовсем.

от лица Аркадия

— Вы не пациент, Аркадий Петрович, вы — затор в системе распределения бюджетных коек. И, честно говоря, довольно посредственный актер для таких серьезных декораций.

Эти слова дежурного врача, сухопарого мужчины с лицом цвета казенного обмылка, ударили меня сильнее, чем мой воображаемый инфаркт. Я попытался было поглубже втиснуться в подушку, выкатить глаза и издать тот самый сдавленный, предсмертный хрип, который вчера так эффектно заставил Василису рыдать, но этот коновал даже не поднял взгляда от своего планшета. В его мире не было места для тонких душевных терзаний, только для сухих цифр и заполненных бланков.

— Давление сто сорок на девяносто, — продолжал он монотонно, словно зачитывал приговор. — Для вашего возраста и, скажем прямо, весьма расслабленного образа жизни — показатель почти спортивный. Кардиограмма чистая, как совесть младенца, если допустить, что у вас вообще есть что-то общее с младенцами, кроме капризов. Санитарка уже упаковала ваши вещи в пакет. Ваша дочь оставила его на посту еще два часа назад, сославшись на «неотложный зачет по социологии». Выписывайтесь. В коридоре очередь из тех, чье сердце действительно решило выйти из чата, а не просто требует дефицитного внимания.

Я почувствовал, как по щекам разливается густой, унизительный жар. Это был крах. Тотальное фиаско. Я рассчитывал минимум на неделю в этом стерильном коконе, на белые простыни, на капельницы, создающие вокруг меня ореол мученика, и, самое главное — я рассчитывал на Зою. Я был абсолютно, непоколебимо уверен, что мой вчерашний перформанс в больничном коридоре, мои босые ступни на холодном линолеуме и это финальное, театрально-благородное «прощаю» прошили её хваленую защиту. Она должна была вернуться. Ночью, на рассвете, со слезами раскаяния, с этим своим чертовым домашним бульоном в термосе, с готовностью признать, что вся её «независимость» была лишь временным сбоем в программе обслуживания великого меня.