Книга Запретная близость, страница 97 – Айя Субботина

— Мам, а чего снова фонарь не горит? — треплю Жужу по голове.

— Да Юрка тут на днях с друзьями куролесил. Совсем ветер у него в голове.

— Вот же долбоёб малолетний.

— Руслан, — мама на секунду отвлекается от готовки, смотрит на меня с укором.

Я морщусь и закрываю рот на невидимый замок.

Наблюдаю, как в детстве, как она ловко, привычными движениями замешивает тесто. У нее больные суставы, давление, сердце пошаливает. Но она никогда не жалуется и никогда ничего не просит.

А мне до сих пор до печеночной колики хуево от того, что я рос слишком медленно.

Отец у меня всегда был тяжелый — вроде бы и не дурак, и рукастый, но неприкаянный. Это я понял только с годами, а в детстве смотрел на него с обожанием.

До того ноябрьского дня, когда он заявился бухой и злой. Его тогда с очередного места поперли, он неделю не просыхал и кипел как котелок. Начал бузить, нарываться на крик. Мать как могла тихо и ладом: «Вить, ну иди, ложись уже, чего буянишь?»

Он ударил ее так сильно, что она отлетела к стене и у нее пошла носом кровь.

Даже сейчас очень отчетливо помню, что не плакала и даже руками не закрывалась, только смотрела на него так… как на предателя.

Я бросился на него — восьмилетний, тощий и мелкий. Вцепился зубами в руку, которой он снова на нее замахнулся, а он меня стряхнул просто как щенка. Пнул ногой в живот, так что меня на полу скрючило.

«— Папка, ты чего, папка?!»

«— А ты не лезь, защитник выискался»

Мама тогда ползала передо мной на коленях, умывала холодной водой и просила к нему не лезть — чтоб не убил.

На следующий день я пошел к своему физруку и попросил пустить меня в школьную качалку.

Больше он ее не бил — при мне так точно. Почему мать от него не ушла — я до сих пор не знаю, а спрашивать такое — зачем? Старые раны только трепать. Как однажды сказала ее сестра (царство ей небесное): «Все так жили, стерпится — слюбится».

А потом его снова понесло.

Пришел снова в дрова, начал размахивать табуреткой.

Мне тогда было уже шестнадцать, я вырос выше него на голову, стал жилистым, быстрым и пиздец злым.

Табуретку я у него отобрал. И начал бить его ею — молча, методично, за каждый раз, когда доводил ее до слез и за свое разрушенное детство. Сломал ему ребра, челюсть и нос, а потом вышвырнул из дома как мусор. Он ползал по двору и скулил, обещал чего-то. Я стоял на крыльце, смотрел и не чувствовал ни капли жалости — только ледяное спокойствие и тотальную уверенность в своей правоте.

Больше он не вернулся. Сдох где-то под забором через два года.

После него у матери больше никого не было.

А я до сих пор стыжусь иногда смотреть ей в глаза — потому что ей пришлось ждать целых восемь лет, пока сын смог за нее вступиться.

— Чаю сделать, Русланчик? — Передо мной появляется полная тарелка маленьких пышных, перемазанных сливочным маслом оладий.

— Спасибо, мам. — Я выныриваю из прошлого, беру оладушек, закидываю в рот. Вкусно. До боли — вкусно.

Мама садится напротив, подперев щеку рукой. Смотрит на меня выцветшими, добрыми и всегда немного грустными глазами.

— Случилось что? — все-таки тихонько спрашивает. — На работе не ладится?

— Не-а. На работе все ровно.

— А с Надеждой… как?

Я беру еще один, жую, глотаю, наслаждаясь вкусом, пока в нем нет горечи.

— Я развожусь, мам.