Книга Запретная близость, страница 98 – Айя Субботина

Она не ахает. Не всплескивает руками. Просто кивает, словно ждала этого.

Надежду она никогда не любила. Помню, как привез ее знакомиться, как они пытались разговаривать — и у них ничего не клеилось. Надя про шмотки и куда я ее вожу, мать ей про то, какой я в школе был хулиган и что у меня аллергия на клубнику. Но и слова мне поперек не сказала, когда узнала, что мы уже отнесли заявление. Сейчас они общаются пару раз в год — может быть, на Рождество или если придется. Потому что женщинам, одна из которых знает только цену вещам, а другая — цену жизни, разговаривать в принципе не о чем.

— Надя у тебя очень красивая, конечно, — мать подливает мне чай, садится рядом, накрывает мою ладонь своей — сухой, теплой. — Такая… что и глаз не оторвать. Точно решил, Руслан?

— Решить — решил, но еще не сказал. Она беременная, ма.

— Ох, — качает головой, плотнее, как будто изо всех сил, второй рукой прижимает к груди шаль. В тишине слышно, как в телике бушуют какие-то разборки на мечах. — Ну как так… да что ж это… А как же теперь-то, Руслан?

— Вот так, — улыбаюсь злее, чем планировал. — Все равно разведусь. Я с ней жить не могу.

— Ребенок ни в чем не виноват, Руслан.

— Я знаю, я его не брошу. Деньги, дом, все дам. Но жить с ней ради ребенка — не буду.

— Ты с ней по-людски только, сынок. Не обижай ее. Как бы у вас там ни сложилось.

Я киваю и продолжаю наяривать оладьи.

— Останешься, может? — предлагает и тут же начинает гладить мне голову, приговаривая, что я колючий. — Постелю тебе. Выспишься. Хочешь, Надежде позвоню, скажу, что ты мне тут в доме что-то мастеришь?

Я хочу остаться — упасть мордой в подушку и проспаться часов двенадцать, но я не могу, потому что мои проблемы слишком большие для этого маленького дома.

Целую ее на прощанье и выхожу на крыльцо. Смотрю на долбаный фонарь между ее и соседним домом — оттуда как раз раздается порция громкого пьяного мужского и женского смеха. Делаю вдох, потираю затылок, мысленно напоминая себе, что ломать руки и ноги пьяным молодым придуркам в моем возрасте уже как-то несолидно. Направляю шаги в сторону дома Мельниковых, толкаю калитку. Весь движ на заднем дворе — ящики с пивом, пицца, какой-то дешевый слабоалкогольный шмурдяк для девушек. Сколько лет Юрке, я в душе не ебу, что-то около двадцати вроде бы, но визуально выглядит, как школьник-переросток — тощий, руки сухие, щеки впалые, спортивки и свитер висят на нем, как на экспонате из анатомички.

Мое появление замечают не сразу — все слишком увлечены алкашкой и нестройным подпеванием какой-то тупой песне. Приходится заявить о себе громким:

— Молодые люди, не помешаю?

Оборачиваются не сразу, но все.

Юрка тут же вываливает грудь колесом — да было бы что, блядь — и идет на меня, под подбадривающие кричалки друзей: «А ну разберись, что за хрен с горы». То, что меня он сразу не узнал, понимаю по тому, как по мере приближения храбрость выветривается из его взгляда, а плечи снова ссутуливаются.

— Здорово, — мычит не очень внятно.

— Фонарь видишь? — показываю пальцем вверх.

Он сначала задирает голову, потом мотает ею в разные стороны.

— Вот и я не вижу. Твоя работа.

— Так мы это… — Он чешет затылок.

— Я через пару дней вернусь, и, если он не будет гореть — я тебе яйца оторву и прикручу вместо лампочки, понял? И музыку нахуй вырубите. Сейчас.