Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 104 – Саяна Горская

Резко поднимаюсь, прячу сумку обратно под кровать, умываюсь холодной водой, собираю волосы в хвост и долго смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное. Глаза красные. Губы сухие и подрагивают.

Делаю глубокий вдох.

Ещё один.

Пора.

Спускаюсь вниз. Аня сидит на ковре в гостиной и строит из кубиков замок.

— Анюта, собирайся, мы поедем прогуляться.

Хреновый день.

Крайне сложный, выматывающий, хреновый день. Одно радует — я вернусь сейчас домой. Не в поместье, не в дом.

Домой…

Слишком долго это место было лишь хорошо обставленной территорией. Красивой коробкой, в которой всё было правильно, но не было здесь главного — жизни.

Лишь с приходом Веры всё изменилось.

Она вернула к жизни и поместье, и Анюту, и даже меня. То, что казалось мне хорошо работающим механизмом, по факту было лишь картонной декорацией, фасадом, скрывающим выхолощенную, мёртвую правильность.

Сложно отрицать её влияние. Сложно не заметить, как расцвела рядом с этой женщиной Анюта. Она улыбается чаще, дурачится и ведёт себя, как нормальный ребёнок, а не тень. Раньше она напоминала мне затравленного зверька, и все мои попытки вернуть ей ощущение безопасности не увенчались успехом. А Вера…

Она взяла Аню под своё крыло. Приняла её как, не побоюсь сказать, родную дочь. В её глазах столько нежности и любви, когда она смотрит на Анюту, что у меня самого глупо перехватывает дыхание, а сердце сбоит.

Да и мне перепало её любви.

До сих пор не понимаю, как умудрился вляпаться в это чувство так глубоко и так безнадёжно. В моём возрасте, с моим характером и образом жизни, мужчин обычно не перекрывает от одного взгляда, не ломает от тихого женского голоса, не тянет домой только потому, что там одна конкретная женщина может поднять на тебя глаза и устало улыбнуться.

Но меня перекрывает, ломает и тянет.

С утра Вера не идёт из головы. Её бледное лицо, красные веки и хриплый голос. То, как она дёрнулась, когда я потянулся к ней и как упрямо твердила, что с ней всё в порядке, хотя даже слепой бы понял, что ни хрена не в порядке.

Не люблю чувство, будто от меня что-то ускользает.

Выхожу из машины с букетом цветов в одной руке и пакетом с фруктами и шоколадом в другой. Если это заставит её хотя бы ненадолго улыбнуться, значит, день прожит не зря.

Поднимаюсь по ступеням на крыльцо, толкаю дверь. Из гостиной доносится глухой вопль, похожий больше на звериный рёв. Мне не нужно быть гением, чтобы догадаться, кто именно вновь решил устроить спектакль. Да чтоб сгорел уже этот чёртов театр…

Голова гудит после бесконечного дня, тупых людей, цифр, необходимости улыбаться тем, кого с удовольствием бы не видел никогда, и сейчас у меня нет ни малейшего желания разбираться ещё и с Эллой.

Быстро скидываю пальто, иду на звук.

Элла мечется по гостиной босиком, в каком-то смятом шёлковом халате, волосы растрёпаны, лицо мокрое от слёз. На столике перевёрнутый бокал, на ковре темнеет бордовое пятно.

Значит, опять пила.

Конечно. Как же иначе?

Элла без допов вообще существовать не может.

Замираю на пороге, складываю руки на груди и одариваю её взглядом, полным холодного раздражения — единственного чувства, которое к ней питаю.

— Почему ты всё ещё здесь? Сколько можно терпеть твои выходки? Я дал тебе денег. Столько, сколько ты просила. Убирайся.