Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 99 – Екатерина Мордвинцева

Он замер на пороге, не решаясь переступить его, словно это была не просто дверь, а последняя граница, отделявшая его прошлое от нашего будущего.

— Ты... ты уверена? — прошептал он, и в его голосе слышалась не неуверенность, а благоговейная осторожность. Он боялся сделать лишнее движение, чтобы не разрушить хрустальный шанс, выпавший ему.

— Да, — мой ответ прозвучал тихо, но абсолютно четко. Во всем моем существе не осталось ни капли сомнения. — Я дома. Мы дома.

Я ввела его в комнату, и дверь мягко закрылась за нами.

В его объятиях не было ни прежней стремительности, ни жадной, почти отчаянной страсти, что бывала между нами раньше. Все было иначе. Медленно, осторожно, с почти священным трепетом. Каждое прикосновение его рук было немым вопросом: «Можно?», и моя кожа отвечала ему: «Да». Каждый поцелуй был не требованием, а благодарностью — за прощение, за доверие, за этот шанс.

Это было не возвращение к старой близости. Это было открытие новой. Той, что рождается не в пламени всепоглощающего желания, а в тихом, выстраданном тепле полного доверия. Мы заново узнавали друг друга — не только тела, но и души, залечившие свои раны. Я чувствовала под пальцами шрам на его плече — напоминание о давней аварии, и он касался губами едва заметной родинки у меня на шее, которую когда-то называл своей путеводной звездой.

И когда наконец мы слились воедино, в этом не было былого отчаяния или жадного самоутверждения. Было щемящее, пронзительное чувство целостности. Как будто две половинки разбитого сердца, долго искавшие друг друга сквозь боль и обиды, наконец-то нашли свое место и срослись, став в тысячу раз крепче, чем были прежде. В его глазах, смотревших на меня в темноте, я видела не страсть, а бездонную, безоговорочную любовь и тихую радость обретенного рая.

Позже, лежа в его объятиях, прислушиваясь к знакомому, ровному стуку его сердца под щекой, я наконец прошептала то, что не решалась сказать все эти месяцы, боясь сглазить хрупкое счастье:

— Я люблю тебя.

Не «я прощаю», не «я пытаюсь», а просто — «люблю». Без оговорок, без тени прошлой боли.

Он крепче обнял меня, и его губы коснулись моего лба в нежном, почти молитвенном поцелуе.

— Я люблю тебя, Машуля. Больше жизни. Это мое единственное и самое главное дело. И я никогда, слышишь, никогда его не провалю.

И я поверила. Окончательно и бесповоротно. Потому что он доказал это не словами, а всей своей жизнью. Своим выбором, который громче любых клятв. Своим решительным «нет» целой вселенной возможностей ради одного-единственного, главного «да» — нам.

Маша

Первые лучи сентябрьского солнца, тонкие и почти невесомые, как паутинка, робко пробивались сквозь полупрозрачные занавески, которые мы когда-то выбирали с таким жаром, споря о оттенках. Теперь они окрашивали комнату в нежные персиковые тона, и я проснулась не от резкого звона будильника, а от другого, самого дорогого мне звука на свете — тихого, но настойчивого воркования, доносящегося из радионяни. Это был не плач, нет. Это было бормотание, полное какого-то своего, детского смысла, состоящее из восторженных «ба-ба-ба» и радостных «гы-гы-гы». Я потянулась, чувствуя во всем теле приятную, сладкую усталость — вчерашние хлопоты по подготовке к празднику давали о себе знать, но это была усталость предвкушения, а не изнурения.