Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 12 – Ася Исай

— Помнишь, как ты чай мне приносил, когда я температурила? — шепчу я в пустоту, будто он может услышать. — Горячий, с лимоном… И руку на лоб клал так осторожно, будто я стеклянная. «Выздоравливай, моя. Я здесь».

Слёзы текут по щекам горячими дорожками, капают на плед, оставляя тёмные пятна. Грудь сжимается, дыхание становится прерывистым. Я не рыдаю громко — просто плачу тихо, как человек, который устал держать всё внутри.

— А в парке осенью… Ты шарф свой снял, мне на шею намотал. Целовал в висок и говорил: «Холодно тебе, а я тёплый». Почему сейчас всё это вспоминается? Почему не злость, а именно это?

Я всхлипываю, вытираю лицо краем пледа, но слёзы не останавливаются. Почему сейчас? Почему после всего этого дня с медведем неотёсанным.

Почему я вспоминаю именно нежность Димы? Сердце ещё не научилось забывать?

Дверь снова скрипит. Я не поднимаю головы. Шаги — тяжёлые, знакомые. Он вернулся. Он ставит что-то на стол.

— Ужин принёс, — рявкает. — Картошка с грибами. Свежие, из леса.

Я молчу. Слёзы всё ещё текут. Он видит их. Чувствую это кожей — его взгляд, тяжёлый, но не осуждающий. Не уходит. Не говорит ничего лишнего. Просто подходит ближе, садится на пол рядом со мной, прямо у печи. Его плечо касается моего. Плед между нами сползает, но я не поправляю.

— Плачь, — произносит он вдруг низко, почти шёпотом. — Не держи. Я здесь.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прижимаюсь лбом к его плечу, и слёзы льются уже свободнее. Плачу в него, не стыдясь, не сдерживаясь. Всё, что накопилось — предательство, пустота, сегодняшний день, сплетни, его руки в ручье, — выливается горькими, солёными каплями.

— Почему… почему он так сделал? — всхлипываю я сквозь слёзы, голос дрожит. — Был же нежный… заботливый… А потом…

Он не отвечает сразу. Просто кладёт тяжёлую ладонь мне на спину — не гладит, просто держит. Тепло его руки проникает сквозь плед.

— Иногда люди ломаются. А иногда просто это с самого начала не твой человек. Плачь. Выплачь всё.

Я киваю, уткнувшись ему в плечо сильнее. Его дыхание — ровное, глубокое — касается моих волос.

Мы сидим на крыльце моего домика, и вечерний воздух уже прохладный, но не колючий. Он гладит кожу, как шелковая ткань, пропитанная запахом цветущих вишен и сырой земли после недавнего дождя.

Чай в кружках остывает медленно, пар поднимается тонкими нитями, и от него веет мятой и лесными травами. Обхватываю кружку ладонями, тепло проникает в кожу, согревает пальцы, которые всё ещё слегка дрожат после вчерашнего. Лёша сидит рядом на ступеньке — огромный, широкоплечий, в своей потёртой куртке, которая теперь пахнет не только лесом, но и моим домом. Его разноцветные глаза смотрят в темноту сада, голубая половина отражает последние отблески заката, карая — теплеет в свете лампы над дверью. Мы почти не говорим. После вчерашнего — после того, как я выплакалась ему в плечо у печи, после его молчаливого «плачь» — между нами повисла странная, хрупкая тишина. Не неловкая. Просто… настоящая. Делаю глоток, горечь чая смешивается с лёгкой сладостью мёда, и в груди разливается тепло, которое не хочет уходить. — Хороший чай, — говорю тихо, чтобы не спугнуть момент. — Спасибо, что принёс травы. Он кивает, не поворачивая головы. Его пальцы лежат на колене, большие, с мозолями, и я замечаю, как они слегка подрагивают — не от холода, а от той же усталости, что и у меня. — Анна Семёновна собирала. Говорит, от всего помогает, — бурчит низко, и голос его вибрирует в груди, как вчера у печи. — Пей. Не простудись после вчерашнего. Я улыбаюсь уголком губ. Вчерашнее — ручей, вода, его руки — всё ещё отдаётся в теле лёгким ознобом при воспоминании. Но сейчас здесь, на крыльце, с этим чаем и его присутствием, всё кажется чуть легче. Сад вокруг нас утопает в сумерках: яблони и вишни стоят в бело-розовой дымке, лепестки медленно кружат в воздухе, падают на ступеньки мягкими хлопьями. Воздух густой, влажный, с запахом мокрой травы и первых ночных цветов. Где-то вдалеке ухает сова — низко, протяжно, и звук этот разносится по лесу, заставляя кожу на руках покрыться мурашками. В этой тишине я почти забываю о предательстве Димы. Почти. И вдруг — писк. Тонкий, жалобный, почти детский. Он раздаётся из леса, за садом, где деревья смыкаются плотнее. Не громкий, но такой пронзительный, что я вздрагиваю, чай в кружке качается, горячая капля падает на запястье и обжигает кожу. Сердце подскакивает резко, адреналин уже разливается по венам горячей волной. — Слышал? — отставляю кружку на ступеньку, а он хватает меня за запястье, чтобы оценить урон. Лёша уже встаёт — одним плавным движением, без лишних слов. Его лицо напрягается, глаза прищуриваются в темноту. — Идём. Мы не обсуждаем. Просто ведет за собой. Включает и вручает мне фонарь. Луч жёлтый, резкий, режет темноту, выхватывая траву под ногами, мокрую от росы. Сердце колотится быстро, страх смешивается с каким-то острым, животным желанием помочь. Лес забирает нас тихо: деревья смыкаются, ветки цепляются за рукава, под ногами хрустит сухая шишка. Запахи меняются — теперь сильнее сырой земли, грибов, прелых листьев и чего-то живого, дикого. Писк повторяется — ближе, отчаяннее, и я чувствую, как в горле встаёт ком. Мы находим его у старого пня, в небольшой ямке. Маленький лисёнок, рыжий с белым брюшком, лежит на боку. Лапа в крови — глубокая рана от капкана или проволоки, шерсть слиплась, глаза полузакрыты. Он пищит снова, слабо, и это звук проникает прямо под рёбра, сжимает сердце. Страх накатывает волной.