Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 13 – Ася Исай

Холодный, липкий, от макушки до пяток. А вдруг не выживет? А вдруг мы опоздали? Адреналин пульсирует в висках, руки дрожат, когда я опускаюсь на колени рядом. — Держи фонарь, — говорит Лёша хрипло, опускаясь на корточки. Его голос твёрдый, но в нём сквозит та же нежность, что вчера у печи. — Ровно. Не тряси. Металл холодит пальцы, луч дрожит слегка, выхватывая его лицо: сосредоточенное, с резкими скулами, шрам на виске блестит в свете. Руки его работают быстро, точно. В этих движениях нет грубости. Только осторожность. Он приподнимает лапу лисёнка — тот пищит громче, дёргается, и я инстинктивно кладу свободную руку на его тельце, маленькое, дрожащее, горячее под шерстью. — Тише, малыш, — голос срывается. — Мы тебе поможем. Всё будет хорошо. Я боюсь, что лисёнок умрёт у нас на руках, что моя рука дрогнет и свет уйдёт не туда. Адреналин заставляет сердце биться так, что отдаётся в ушах, дыхание частое, горячее. Но рядом с этим — нежность. Маленькое тельце под моей ладонью трепещет, шерсть мягкая, чуть влажная, и я чувствую каждый его слабый вздох. Лёша иногда бурчит что-то себе под нос — ругательство или ободрение, не разберёшь. Мы вдвоём в этом лесу, в темноте, и мир сужается до пятна света от фонарика. Леша крепко перевязывает лапу и, не боясь, подхватывает лисенка на руки. Он несет его к дому, а я освещаю путь. Обратно к дому идём молча, но плечом к плечу. Его куртка касается моей, и я чувствую тепло его тела сквозь ткань. Мы приходим к нему домой. Дверь открывается с тихим скрипом под его плечом, и Лёша, не выпуская лисёнка из рук, заходит первым. Следую за ним, фонарь всё ещё дрожит в моих пальцах, хотя свет уже включен в маленькой кухне. Он осторожно укладывает малыша на чистый деревянный стол, зажигает яркую лампу над ним, и свет падает ровным, жёстким кругом. Из нижнего ящика шкафа Лёша быстро достаёт перевязочные материалы: чистые бинты, марлю, бутылочку с антисептиком, вату, тонкую изогнутую иглу и крепкую нить. Стою в стороне, прижавшись спиной к косяку, и наблюдаю за всем этим в полном шоке. Сердце колотится где-то в горле, дыхание перехватывает, руки сами собой сжимаются в кулаки. Его большие, мозолистые пальцы двигаются с такой точностью и нежностью, какой я никогда раньше не видела. Он сначала тщательно обрабатывает рану — промывает её тёплой водой, осторожно удаляет грязь и запёкшуюся кровь, смачивает антисептиком, отчего лисёнок слабо дёргается и пищит, но Лёша успокаивает его низким, вибрирующим бормотанием, почти как вчера меня у печи.

Затем — зашивает рану. Игла прокалывает тонкую кожу, стежки ложатся ровные, уверенные, один за другим, без спешки, но и без лишних движений. Не могу отвести глаз: шок сковывает тело холодной волной, адреналин всё ещё бурлит в крови, а в голове только одна мысль: как такие сильные руки могут быть настолько бережными и точными. Дыхание у меня частое, горячее, в ушах отдаётся каждый тихий писк лисёнка, и я стою, замерев, боясь даже моргнуть, чтобы не спугнуть этот момент.

Слёзы наворачиваются на глаза. Не от страха уже, а от этой близости, от того, как мы вместе спасаем чью-то жизнь. Когда он завязывает последний узел и бинтует лапу, лисёнок затихает, только дышит часто. Нежность разливается по груди тёплой волной, вытесняя страх. Мы устраиваем малыша в старой корзине у печи. В импровизированной клетке из ящика и сетки, которую Лёша принёс из сеней. Ночь опускается полностью. Мы сидим у этой «клетки» на полу, на том же пледе. Лисёнок спит, дышит ровно. — Он выживет, — говорю шёпотом, глядя на рыжую шерстку. — Правда? — Выживет, — отвечает он низко. — Я видел и похуже. На войне… там тоже раненые были. Не только люди. Животные. Бродячие собаки, птицы. Учишься шить на ходу. Иначе с ума сойдёшь. Его голос становится тише, глубже. Он рассказывает не всё, но достаточно. О том, как в горах было холодно, как товарищ рядом умирал от потери крови, а он зашивал ему рану трясущимися руками под обстрелом. О тишине после боя, которая хуже криков. О том, как вернулся «не весь». Я слушаю, и в груди сжимается — не жалость, а понимание. Глубокое, живое. Может, не такой уж он и неотёсанный медведь…