Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 14 – Ася Исай

В груди вдруг вспыхивает такое острое, почти болезненное желание защитить, что пальцы сами собой тянутся к корзине раньше, чем мозг успевает отдать команду. Лисёнок дышит часто-часто, маленькая грудка под рыжей шерсткой ходит ходуном. Повязка на лапе уже слегка промокла сукровицей, и от этого пятна на белой марле у меня перехватывает горло. Опускаюсь на колени прямо на холодные половицы, не чувствуя, как дерево впивается в кожу сквозь тонкие носки. — Тише, малыш… тише, — шепчу, хотя голос дрожит и срывается на хрип.

Маленькое тельце горячее, как нагретый солнцем камень. Осторожно приподнимаю его, прижимаю к себе, и он тут же затихает, уткнувшись мокрым носом мне в ключицу. Сердце колотится так, что я чувствую каждый его удар у себя под рёбрами. В нос бьёт запах шерсти — тёплый, чуть пыльный, с ноткой лесной прели. Я никогда раньше не держала в руках живое существо, которое так отчаянно нуждается во мне. И от этой мысли по коже разбегаются мурашки.

За спиной тихо скрипит дверь. Я не оборачиваюсь. Знаю, кто вошёл. Лёша всегда входит именно так: сначала тяжёлый шаг, потом пауза, будто он даёт мне время привыкнуть к его присутствию. Сегодня в его руках — небольшая деревянная коробка с лекарствами и чистыми бинтами. Он ставит её на стол, и металл инструментов тихо звякает о дерево.

Я сама не замечаю, как делаю шаг в сторону, освобождая ему место у корзины. Сама не замечаю, как беру из его рук тёплую воду в миске и держу её ровно, чтобы ему было удобнее менять повязку. Мои пальцы касаются его запястья — случайно, но надолго. Кожа у него горячая, грубая, в мелких шрамах, и от этого прикосновения у меня по руке пробегает электрический разряд, который заканчивается где-то внизу живота тёплой, тянущей волной.

— Держи крепче, — бурчит он низко, но в голосе нет вчерашней жёсткости. Только сосредоточенность.

— Я держу… — выдыхаю едва слышно, и собственный голос кажется мне чужим, слишком мягким для этой комнаты.

Он кивает, не поднимая глаз, и его большие пальцы аккуратно разматывают бинт. Я смотрю не на лапу лисёнка, а на его лицо. На резкую линию скулы, на шрам у виска, который сегодня в утреннем свете кажется серебристым. На то, как голубая половина его глаз становится почти прозрачной, когда он щурится, а медовая — густеет, наливается золотом.

— Ты… ты давно так умеешь? — спрашиваю, пока он обрабатывает рану. — С животными. С ранами, — понимаю, что спрашиваю глупость, краснею, но Лёша хмыкает, коротко и глухо.

— На войне не спрашивают «умеешь» или нет. Просто делаешь. А потом привыкаешь.

В этот момент я впервые вижу его не как грубого егеря, а как человека, который умеет быть невероятно точным и бережным. И от этого открытия у меня перехватывает дыхание.

После перевязки лисёнок засыпает, его дыхание становится ровным и глубоким. Лёша выпрямляется, вытирает руки о тряпку и смотрит на меня — впервые за всё утро по-настоящему.

— Молодец. Не тряслась. Многие бы не выдержали.

Чувствую, как щёки еще сильнее заливает жар, и киваю, не в силах ответить.

Мы выходим в лес вместе, почти не сговариваясь. Он идёт впереди, а я — следом, и впервые за всё время наших встреч мои ноги не спотыкаются о каждую корягу.

Воздух влажный, густой, пропитанный запахом молодой хвои, мокрой земли и первых ландышей. Под ногами мягко пружинит мох, и каждый шаг отдаётся лёгким влажным чавканьем.