Книга Переводчица для Босса, страница 85 – Никки Зима

Мужик скептически осматривает его с ног до головы, задерживая взгляд на дурацких тапочках.

Мой босс что-то доказывает, его жесты становятся всё более энергичными. Наконец, мужик нехотя кивает и указывает на колун, прислонённый к сараю.

Мирон начинает сиять, как лампочка Ильича.

Сухоруков оборачивается ко мне. Его лицо озарено победной улыбкой.

— Есть пятьсот! Видишь? Договорились! Сейчас поколю тут дрова, найду ещё четыре таких заказа — и номер наш!

Он сбрасывает свою майку, оставляя на мгновение меня в ступоре от вида его накачанного торса, подхватывает колун и с какой-то первобытной яростью вгрызается в первое полено.

Топор со звоном рассекает воздух, и щепки разлетаются во все стороны.

Он работает с ожесточённой концентрацией, будто это не чурбаки, а его конкуренты на бирже.

С каждым ударом мышцы на его спине играют под кожей, покрываясь испариной. Он пыхтит, отбрасывает волосы со лба и бросает на меня ликующий взгляд.

Правда, через полчаса его энтузиазм иссякает. Колоть ещё две трети.

Ещё через час взмыленный, с паром, исходящим от тела, он вытирает предплечьем пот со лба.

Работа закончена.

— Ничего, ничего! Лиха беда начало, сейчас всё будет!

В голосе не так много оптимизма, но я понимаю, что воли к победе ему не занимать.

Мирон снова стучит в двери. Мужик выходит, пожимает руку. Мирон морщится от боли. Всё понятно — натёр мозоли.

Хозяин уходит, возвращается и суёт боссу что-то в руки.

Сухоруков поворачивается ко мне, преисполненный трагического взгляда.

Он грустно смотрит мне в глаза, на Гошу, на Пломбира, на свою вспотевшую грудь, на злополучный колун, на мужика в дверях, держа в руках бутыль с мутной жидкостью.

— Что это? — вопрошает Мирон у своего заказчика.

— Как что? Поллитра! Как договаривались.

— В смысле поллитра? Ты же сказал пятьсот рублей, мужик?

Мужик сдвигает брови, косится на колун.

— Я сказал, пятьсот грамм! А не пятьсот рублей! Денег нет, но вы держитесь! — отвечает хозяин и захлопывает дверь перед носом у Мирона от греха подальше.

На лице Сухорукова написано такое комическое недоумение, такая беспомощная ярость, что я не выдержала и засмеялась.

Мирон сначала белеет, бесится, вдыхает поглубже, а потом начинает смеяться вместе со мной громко, истерично, до слёз.

Поллитра мутной жидкости в бутылке мерно покачивалась в руке Мирона, словно насмехаясь над всеми его бизнес-стратегиями и MBA-дипломами.

Я смотрела на него — могучего, вспотевшего, с перепачканной землёй грудью и тeми самыми роковыми тапочками на ногах.

В его глазах читалась не ярость, а азарт. Азарт охотника, загнанного в угол, но не сломленного.

— Ничего, — выдохнул он, сжимая бутылку, — это только первый раунд. Сейчас обойдём ещё пару домов. Найдём тех, кто оценит мои навыки по достоинству. В денежном эквиваленте.

Мы пошли обратно по тёмной деревенской улице. Он стучал в каждую дверь, где горел свет, с непоколебимой уверенностью человека, привыкшего, что перед ним открываются любые двери.

Но Дрыщенск жил по своим законам. Жители отказывали.

То хмурая женщина с ребёнком на руках:

— Наколоть дров? Нет, не надо.

Мужик в засаленном халате, пахнущий луком и водкой:

— Сам справляюсь. Идите своей дорогой.

Пара подростков, хихикающих у калитки:

— О, смотри, Мишка, супермен неместный! В тапочках!