Книга Демонхаус, страница 248 – Софи Баунт

Она не вырвала у меня сердце, она его запустила, и я наконец-то почувствовал что-то кроме бесконечной боли и пустоты…

Лунный свет мягко огибает фигуру маленькой девочки, которая дрожит у мольберта. В ее руках кисть. Плотно сжимая губы, девочка аккуратно и сосредоточено рисует разноцветные линии на холсте.

Я стою с краю овального освещенного пространства – оно где-то три метра в диаметре и напоминает свет застывшего прожектора. Вокруг тьма. Ничего не разглядеть. Выйти за пределы света не получается – будто в холодное стекло врезаюсь, так что я решаю сосредоточиться на ребенке у мольберта. Эмоций на лице девочки нет, но по ее щекам текут слезы, она безмолвно плачет, и мое сердце скручивается, как тряпка, которую выжимают до скрипа, ведь мне невероятно тяжело переносить вид детский слез. Я шагаю к девочке, и в тот же миг появляется еще один человек. Высокий шатен в тонких золотых очках. На нем винные штаны и жилет поверх белой рубашки, плеч которой касаются пряди восковых волнистых волос, явно уложенных лаком. Мужчина создает впечатление того, кто сильно заботится о своей внешности, чем напоминает Илария, у которого тоже всегда волосинка к волосинке, идеальные ногти и начищенные до блеска туфли, – этот человек тоже из тех, чей день будет безвозвратно уничтожен, если пятнышко грязи испортит безупречный образ.

Мне всегда было любопытно, что движет такими людьми. Однажды я спросил у Илария, зачем он до того старательно пытается вывести пятно на внутренней стороне пиджака, его же там даже никто не видит, и друг ответил, что он одевается не для кого-то, а для самого себя, он знает, что это пятно там есть и не хочет его видеть каждый раз, когда надевает пиджак. Я задал следующий вопрос: «Почему?» Иларий поразмышлял немного, а потом сказал: «Потому что в мире слишком много дерьма, и я хочу, чтобы хоть что-то в нем было идеальным, хотя бы мой гребаный пиджак».

Больше вопросов я не задавал.

Мужчина в винном костюме подходит к мольберту и смотрит на холст с равнодушным выражением лица, а я тем временем узнаю в девочке Алису. На ней белое короткое платьице. Коленки и руки покрыты ссадинами, которые, видимо, никогда не заживают. На затылке тугой русый хвостик: такой же, как у ее мрачноватого отца – у мужчины и девочки схожие черты, и у меня нет сомнений, что они родственники.

В голове звучат слова Илария:

«Наш отец был художником».

Пока мужчина внимательно изучает картину дочери, я оборачиваюсь. Из темноты, где минуту назад ничего было не разглядеть, прорезаются очертания людей, которые сидят в разных углах комнаты, раздается глухое бормотание, шорохи и бряцанье цепей.

— Отвратительно, – выдыхает отец девочки. – Как это можно назвать картиной, Алиса? Как?

— Она еще не готова, будет лучше, честно! – оправдывается девочка.

— Не будет, – шипит мужчина и замахивается. – Ты ленивое ничтожество!

Девочка закрывается руками, и я бросаюсь к ней, чтобы оттолкнуть ублюдка, но ладони проходят сквозь его тело. К счастью, он не бьет дочь, а опускает руку на ее голову и приглаживает русые волосы.

Затем мужчина меняет холст и говорит:

— Ты нарисуешь снова. Если мне не понравится, я заберу тебя в машину.

Я хмурюсь, видя, что Алису пугает упоминание машины. Мужчина исчезает, и я сажусь перед девочкой на колено.