Книга Это по любви, страница 88 – Рина Райт

Боже, неужели я становлюсь такой? Ревнивой дурой. Смешно и больно одновременно. Дыши, Ника.

— Я донесу, — говорит он, и в голосе — спокойствие без двусмысленностей.

Ник выходит, обходит машину. Охранник подтягивает коробку к краю стойки. Ник подхватывает — на секунду под рубашкой чётко обозначаются мышцы. Мне приходится заставить себя уткнуться взглядом в экран телефона, а не фиксировать каждый его шаг глазами, как будто от моего взгляда что-то зависит. Оля лёгким движением распахивает дверь подъезда и пропускает Ника вперёд. Миг — и он проходит мимо неё с коробкой: плечи ровные, шаг уверенный, взгляд в точку. И в этот же миг Оля поворачивает ко мне голову. Взгляд — прямой, смакующий, губы чуть растягиваются в наглую, медленную усмешку — ту самую, выученную за этот вечер, мол, смотри: всё ещё работает.

Горячая волна обрушивается под рёбра. Во рту сухо, ладони леденеют. Я сжимаю телефон до белых костяшек и механически откидываюсь в кресле, упираясь лопатками в спинку. Не драматизируй там, где не нужна драма. Он сказал: «я твой». Я ответила: «верю», — напоминаю себе, как таблицу умножения.

Чувствую, как горячая волна обрушивается под рёбра. Под языком — сухо, будто проглотила горсть песка. Заставляю себя откинуться в кресло, упираюсь лопатками в спинку, будто это может удержать меня на месте. Но взгляд всё равно каждые десять секунд падает на циферблат часов на панели — стрелки упрямо медлят.

Минута. Две. Три…

Ладонь сама ложится на то место на бедре, где совсем недавно были его пальцы. Там ещё держится тепло — крошечный, но осязаемый «я здесь» от него. Мысленно даю себе подзатыльник: не драматизируй там, где драма не нужна. Он сказал «я твой», ты сказала «верю». Повтори, если забываешь.

Восемь. Девять. Десять…

Прикрываю веки — не спать, а чтобы приглушить излишне яркие мысли, — и распахиваю их в тот момент, когда открывается дверца и на водительское место садится Янковский.

Прошло одиннадцать с половиной минут, которые тянулись вечностью. Он бросает на меня короткий, проверяющий взгляд — ровный, тёплый — и вместе с этим взглядом горячая волна под рёбрами отступает. Воздух снова становится пригодным для дыхания.

Ник

Вчера я проводил Нику на вечерний поезд до Смоленска, и вместо того чтобы поехать к себе, на автопилоте повернул к её дому. Ключ повернулся в замке мягко, как будто квартира ожидала меня так же, как я — её.

Внутри пахло её духами и чем-то домашним — смесь кофе, чистого хлопка и той тёплой ванили, которая остаётся на моей коже после её объятий. Постель всё ещё хранила наш вечерний жар, смятый след на простыне был почти физическим напоминанием о нашей последней близости.

Я долго ворочался — не потому что неудобно, а потому что рядом было пусто. Оказалось, что я уже привык к её дыханию на подушке и к тому, как она, полусонная, ищет мою ладонь под одеялом.

Честно признаюсь самому себе: я привязался к ней быстрее, чем планировал и чем вообще умею. И это странное спокойствие, которое приходит, когда её ладонь лежит в моей, когда она обнимает, целует или просто смотрит, — не объясняется рациональностью: никакие аргументы не складываются в уравнение, зато факт очевиден и прост.

Мне нужна Покровская Ника. Вся, целиком и полностью.

И меня не пугает ощущение, что Ника уже под кожей — как тёплый имплант, который не мешает жить, а лишь меняет настройки изнутри. То, что её кровать вдруг стала роднее той, на которой я спал годами, тоже не пугает.