Книга Это по любви, страница 126 – Рина Райт

Мне нужно сказать это. Сейчас. Пока есть смелость, пока этот хрупкий мост между нами не рухнул под тяжестью недомолвок.

— Мне… мне вчера позвонила Оля, — начинаю я, и голос звучит неуверенно. Я замолкаю, не зная, как облечь это в слова. Как объяснить тот холодный укол ревности, стыда и неловкости, который я почувствовала, услышав её голос.

Никита кивает, один раз, коротко. Он понимает без лишних объяснений. Видит это на моём лице.

— Да. Мы с Олей всё, — говорит он твёрдо, без намёка на сожаление. — Никаких официальных заявлений не будет. Но всё… улеглось. Как и должно было.

От этих слов внутри что-то отпускает. Это важно. Это чертовски важно.

И только сейчас, когда напряжение спадает, я понимаю с новой силой, как ясно, до физической боли, скучала по его голосу вживую. Не по сжатым, плоским звукам из динамика телефона, где каждое слово было на расстоянии. А по настоящему. С тем тёплым, низким тембром, с этой лёгкой хрипотцой по утрам, с той глубиной, что проникала под кожу и резонировала где-то в самой грудной клетке. С тем, как он выдыхает на согласных, когда говорит что-то по-настоящему важное, будто слова даются ему с трудом.

Он смотрит на меня так пристально, будто видит впервые. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на глазах, на новом каре.

— Ты изменилась, — констатирует он тихо, и в его голосе нет осуждения. Есть наблюдение. И что-то ещё… восхищение?

Я улыбаюсь, стараясь сделать это лёгким, хотя внутри всё трепещет.

— Я лишь подстригла волосы.

— Тебе идёт. Очень, — он сглатывает, и его кадык резко дёргается. — Ты… ты такая красивая.

На секунду его челюсть напрягается, дрожит — едва заметное, почти неконтролируемое движение. Я вижу это.

— Я люблю тебя, Ника, — говорит то, чего я ждала не один месяц.

Время останавливается. Не красиво и поэтично, как в кино. А резко, оглушительно, как обвал. Воздух будто выкачивают из пространства, и я не могу вдохнуть. Внутри что-то обрывается — та последняя, тончайшая нить недоверия, страха, защиты — и тут же встаёт на своё, единственно верное место. Так больно и так невыносимо облегчённо, что в глазах темнеет, а в горле встаёт горячий, плотный ком. Хочется разрыдаться, выкричать, выдохнуть всё это напряжение. Но я просто закрываю глаза. Сильно. Пока в висках не застучат собственные сосуды.

Я прижимаюсь лбом к его груди, к твёрдой, тёплой плоскости под тонкой тканью рубашки. Закрываю глаза ещё крепче и слушаю. Слушаю, как под этой тканью бьётся сердце — не ровно, не с холодной расчётливостью, а живо. Беспорядочно, сильно, на грани паники, в унисон с моим собственным бешеным ритмом.

И тогда я нахожу в себе силы шепнуть. Так тихо, что это скорее движение губ, чем звук. Шепчу так, чтобы слышал только он. Только кожа на его шее, только это маленькое пространство между нами, которое наконец-то, наконец-то перестало быть пустым и враждебным.

— Я тоже тебя люблю, Никита.

Последняя серебристая серьга выскальзывает из нервных пальцев и падает на туалетный столик с тихим звоном. Я ловлю своё отражение в зеркале — глаза чуть блестят от спешки, губы уже подведены, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, тихо и настойчиво стучит что-то тёплое и тревожное. Нет, не тревожное. Живое. Я опаздываю. Никита, наверное, уже ждёт внизу, поглядывая на часы.