Книга Это по любви, страница 125 – Рина Райт

Я хочу увидеть его.

Ставлю сковороду на варочную панель.

Я увлекаюсь настолько, что не слышу, как щёлкает замок. Не слышу шагов — только шипение масла на сковороде и собственное дыхание, которое я нарочно сделала ровным, почти упрямым. Я даже не сразу понимаю, что на кухне стало иначе.

Но я чувствую его раньше, чем осознаю.

Тёплая волна за спиной — знакомое давление воздуха, будто пространство внезапно сжалось, стало плотнее, теснее. Как перед грозой, только вместо грома — он. А потом руки. Крепкие, уверенные. Обнимают вокруг талии и притягивают так резко и бережно одновременно, что я едва не роняю деревянную лопатку прямо в шипящее масло с креветками. Все мышцы в животе инстинктивно сжимаются.

Губы касаются моей шеи — коротко, горячо, как проверка: я настоящая или ему только мерещусь. Его дыхание обжигает кожу.

— Это не мираж? — хрипло выдыхает он прямо мне в кожу.

Я смеюсь — тихо, сбивчиво. В этом смехе больше облегчения, чем веселья, и он дрожит вместе со мной.

Быстро сдвигаю сковороду в сторону.

— Нет, — говорю я и поворачиваю голову, чтобы увидеть его.

Он стоит за моей спиной: небритый, в тёмной рубашке, словно не успел скинуть с себя оболочку того дня, в котором до сих пор держался на одном упрямстве. Его глаза потемневшие, с усталыми тенями под ними — такие бывают у человека, который держался из последних сил и наконец позволил себе отпустить. В них нет ни привычной холодной уверенности, ни насмешки. Только усталость. И ещё что-то — огромное, почти пугающее. Ожидание. Надежда.

Он разворачивает меня к себе так быстро, что я успеваю только вдохнуть его запах — тёплый, живой, чуть горьковатый, мужской. Его ладони скользят по моим плечам, по рукавам рубашки, быстро перемещаются под ткань, поглаживая бедра, талию, будто он заново изучает меня на ощупь, убеждается, что я действительно здесь. Что это не сон, не ошибка, не очередной обман памяти.

Потом его рот накрывает мой — жадно, глубоко, без осторожных вопросов, без подготовки. Поцелуй, от которого у меня на мгновение темнеет в глазах, а колени теряют силу. Я инстинктивно цепляюсь пальцами за его плечи, за твёрдую ткань рубашки под ними, чтобы не потерять опору. Отвечаю так же жадно — и внутри всё на секунду становится правильно. Так безумно правильно, что от этого страшно: как будто весь хаос, все слёзы, весь страх последних месяцев были только для того, чтобы снова оказаться здесь. На этой кухне. В его руках. Среди простых звуков и запахов, которые вдруг значат больше любых громких слов и договоров.

Ник отрывается от моих губ, смотрит мне в лицо так, будто боится: я исчезну, если он моргнёт. Его дыхание неровное, сбитое, и я чувствую его на своих губах. Он держит меня крепче — не больно, но так, как держат самую хрупкую и самую важную вещь, которую едва не потеряли навсегда.

— Ты… вернулась, — произносит он глухо, и в этом звуке — целая вселенная невысказанного: и неверие, и надежда, и та мучительная пустота, которую он, видимо, носил в себе все эти недели.

— Чуть раньше срока. Если ты не против, — смотрю на него прямо, не отводя глаз, пытаясь прочесть в его тёмном, почти непроницаемом взгляде хоть что-то. Любое “но”, любую оговорку.

— Конечно не против, Ника, — он выдыхает эти слова быстро, будто боясь, что я передумаю. Его руки на моих бедрах сжимаются чуть сильнее, как бы приковывая меня к месту, к этому моменту. — Ты же знаешь, я ждал. Каждый день.