Книга Соткана солью, страница 70 – Полина Раевская

И все… мой разум окончательное плывет. С новой жаждой сама вновь толкаюсь языком в мятно-сладкий рот и прижимаюсь еще крепче, буквально висну на напряженной шее, потираясь о крепкий стояк. Вульгарно, бесстыже, настойчиво. Потому что тоже хочу. Хочу дико, нестерпимо, как никогда.

Богдан хрипло стонет, посылая по телу горячую судорогу, что тягучей волной возбуждения разливается между ног. Я судорожно втягиваю воздух. Все во мне горит, полыхает пожарищем. Красавин отрывается от моих губ, соскальзывая на шею. Ласкает ее вздохом, взглядом, языком, слизывая бегущие по коже мурашки наслаждения, горячая ладонь обжигает бедро в вырезе юбке и медленно поднимается туда, где уже все готово и влажно ждет. Я задыхаюсь, растекаясь по двери джипа, словно растопленный мед по горячей ложке.

— Надо остановиться, – слышу, будто сквозь вату горячий шепот. – Я пиздец, как хочу тебя, Капустка, но ты ведь у меня славная девочка, да? С тобой так нельзя.

Я качаю головой, сама не зная, то ли соглашаясь, то ли нет. Красавин смотрит жадным, потемневшим до черноты взглядом и меня ломает от жажды большего. Тянусь сама к зацелованным губам, на которых баючится бесноватая улыбка, и мы снова целуемся, как сорвавшиеся с цепи. Мокро, глубоко сплетаясь языками, пока мой жакет не оказывается расстегнутым и пышущее вожделением тело ни пронизывает холодным ветром, вызывая лихорадочную дрожь.

Всхлипываю, и Богдан замедлив поцелуй, с чмоком и тянущейся ниточкой слюны, которую он тут же слизывает, отрывается от моих губ.

— Пойдем, – выдыхает он хрипло, загнанно дыша и, взяв меня за руку, ведет куда-то на пляж, а не на пирс, как собирался ранее. Я же, будто пристукнутая, иду следом абсолютно безропотно. Босая, растрепанная, забывшая враз обо всех “но”, пока Красавин не начинает раздеваться прямо на ходу.

— Ты что творишь? – оглянувшись на сидящих неподалеку людей, спрашиваю ошарашенно, когда он бросает кепку и толстовку на песок, а следом стягивает футболку и штаны, являя миру свое идеальное, выпестанное годами тренировок, тело и откровенный, натянувший белые боксеры, стояк.

— Пойду, охлажусь. Или охладюсь? – задумавшись на мгновение, тут же отмахивается Богдан едва слышным “пофиг” и, ни капли не смущаясь своего состояния, предлагает. – Хочешь со мной?

Он смотрит насмешливо, выставляя себя напоказ, вынуждая смущаться за двоих, полыхать топлено-клубничным румянцем, отводя глаза и поджимая зацелованные губы.

— Декабрь, – возвращаю недавнее напоминание ломким, как пересохшее от жары сено, голосом.

— Вода все равно теплая.

Я мотаю головой, молясь всем богам, чтобы боксерик поскорее скрылся. Люди ведь смотрят!

— Ладно, не ходи. А то снимешь свою броню и я тебя точно трахну, – звучит настолько самоуверенно, что не съязвить “Да кто тебе позволит?” – просто грех, но в том и соль, что “славная девочка” уже чуть не согрешила и теперь в шоке от самой себя.

Что это вообще было? Куда меня понесло? Почему рядом с этим мальчишкой напрочь отказывают тормоза? Будто мне снова пятнадцать, когда Огонечик еще горел и мечтал.

Словно читая мои мысли, Красавин продолжает дразниться:

— Или ты все-таки готова заняться любовью с самым горячим парнем Санта-Моники?

Это звучит настолько забавно и как-то так по-свойски нелепо, что невольно вырывается смешок, и все то неосознанно-стыдное, накатившее после поцелуя, выпускает из своих тисков.