Книга Соткана солью, страница 72 – Полина Раевская

— Надевай скорее, простынешь ведь. Что ты вообще устроил? Дурак! Замерз весь, – подскочив, ворчливо кутаю его в толстовку, а он трясется, как припадочный и довольно лыбится во весь рот.

— А ты меня поцелуй, и я согреюсь, – стуча зубами, прижимает к себе за талию, обдавая холодными, солеными каплями, дорожками ползущими под жакет.

— Фу, – ежусь, скривившись от набежавших, будто насекомые, мурашек.

— Гав, – дурашливо клацает Красавин зубами и, подхватив на руки, кружит, заставляя вцепиться в него мертвой хваткой.

— Дурак! Я же не в том смысле, – вскрикиваю, засмеявшись. – Поставь меня на место, ненормальный, люди смотрят.

— Пусть смотрят и завидуют, – остановившись, выдыхает, дрожа от холода.

— Чему?

— Как чему? Тому, что какого-то продрогшего пса целует такая роскошная женщина, – говорит так серьезно и основательно, что даже не хочется иронично закатывать глаза, особенно, когда шепчет. – Поцелует ведь?

И вот как ему отказать?

Смотрю в поблескивающие веселым вызовом глаза, на подрагивающие, синеватые губы и искорка, затлевшая тем утром, перенесшим меня в мое огненное детство, начинает разгораться сильнее, согревая теплом и давно позабытым чувством – безбашенности и желания быть по-девчоночьи игривой, и цветущей под этим неожиданно-выглянувшим, жарким солнцем восхищения посреди бесконечных, снежных бурь.

Возможно, это и есть то самое “здесь и сейчас”, но не думая ни о чем, загипнотизированная, покоренная ярчайшим мужским началом и невероятной харизмой, просто кладу ладонь на холодную, как лед, слегка колючую щеку и изогнувшись немыслимым образом, аккуратно припадаю к расплывающемуся в плутоватой улыбке красивому рту.

Всасываю по-очереди ледяные губы, а после со всей накопившейся, никому ненужной и так, и не отданной страстью толкаю язык глубже, сплетаясь с перехватывающим инициативу языком Красавина.

Он шумно дышит чуть заложенным носом, сжимая меня до хруста в ребрах и ласкает, ласкает, ласкает…

— Капустка, ты хочешь меня на второй охладительный круг отправить? – оторвавшись, хрипит, уткнувшись ледяным носом мне в щеку, а сам трясется весь и от этого вспыхнувшее было смущение теряется под гнетом обеспокоенности.

— Тебе нужно в тепло и горячий чай, иначе заболеешь.

— Угу. В машине есть сменная одежда.

— Ну, так пошли, только опусти меня, пожалуйста.

— А чем тебе на руках у меня плохо?

— Ты холодный и мокрый – мало приятного.

— Ну, надо же, какая неженка.

— Не нравится – не держу.

— И сразу в дыбошки, – со смешком опускает он меня на песок. – Не пыли, малышка, нравишься. Пиздецки нравишься.

Он заводит прядь волос мне за ушко и наклоняется, чтобы вновь поцеловать, но Лариса уже отвоевала у Огонечка рупор.

— Никакая я тебе не малышка! Не надо меня путать со своими девочками, – огрызаюсь больше от смущения, чем негодования, хотя и оно тоже присутствует. Все эти детки, малышки, зайки – такая пошлость.

— Ни с кем я тебе не путаю. Просто ты малюсенькая, хотя гонору, как у откормленной туши. Сколько ты весишь?

— Достаточно, чтобы выслушивать чью-то критику.

— Где ты тут критику увидала? Просто спросил. Угомонись, Капустка. Этой псинке и твои косточки, и сочный стейк от тебя зайдет, главное – корми почаще, – он шало подмигивает и, не дожидаясь ответа, берет меня за руку, и ведет к машине, следя, чтобы я за ним поспевала. И мой метр шестьдесят восемь в принципе позволяет идти вровень, но в остальном ни черта я не поспеваю.