Книга Ночной абонемент для бандита, страница 68 – Любовь Попова

Её оглушительный стон разрывает мне рот, и я кайфую, чувствуя её тесноту, её жар, её пульсацию вокруг меня.

Она больше не бьёт меня ногами, а сжимает бока, её пальцы впиваются в мою кожу, пока я двигаюсь внутри, заново привыкая к её телу, которое кажется созданным для меня.

Медленно вытягиваю член, только чтобы врезаться снова, ещё сильнее, ещё глубже.

Отрываюсь от её губ, стягиваю её дурацкий лифчик, и её груди — маленькие, упругие, с тёмными сосками — подрагивают при каждом моём ударе. Снова. Снова. Под её крик. Под её стон. Под её хриплое:

— Ненавижу.

Я захватываю её сосок рукой, сжимаю, поднимаю её голову, заставляя смотреть, как мой член долбит её киску, с каким влажным, хлюпающим звуком совершает каждое движение.

Работаю бёдрами, вгоняя его снова и снова, тру клитор большим пальцем, целую то один сосок, то другой, втягивая их в рот, покусывая, пока она не выгибается подо мной.

Мышцы влагалища сжимают меня так сильно, что я рычу, как зверь, чувствуя, как близко сам к краю.

Ещё немного.

Ещё потерпеть, чтобы увидеть, как её ненависть превращается в похоть, от которой не сбежать, не скрыться.

Оля кончает с криком — громким, надрывным, её тело содрогается, мышцы пытаются вытолкнуть меня, но я зажимаю её бёдра, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, горячая, мокрая.

Её крик эхом отдаётся в тесной кухне, смешиваясь с запахом разлитого соуса и её пота.

Я смотрю на неё — раскрасневшуюся, с закрытыми глазами, с губами, искусанными в кровь, — и знаю, что она моя.

Всегда была.

Всегда будет.

И никакой Альберт, никакие розы, никакие Парижи этого не изменят.

Я поднимаю Олю на руки, её тело лёгкое, всё ещё дрожащее от оргазма, и несу в её комнату, быстро ориентируясь в полумраке квартиры. Её запах — пот, слёзы, желание — кружит голову, и я сбрасываю её на узкую односпальную кровать, покрытую старым пледом с цветочным узором. Комната маленькая, уютная, но тесная: книжные полки забиты томами, бумажные птички покачиваются под потолком, а на подоконнике — одинокий кактус, освещённый тусклым светом фонаря с улицы.

Я переворачиваю её на живот, прижимая к матрасу, чтобы насадить на член и выжечь из этой комнаты последние следы её невинности.

Больше никакой ложной скромности. Оля выгибается подо мной на каждый толчок, стонет, когда я сжимаю её грудь, рычит, когда врезаюсь снова, глубже, грубее, как будто хочу вбить в неё свою власть.

Мы падаем, мокрые и уставшие, только когда её тело пропитано мной — моей спермой, моим запахом, моим желанием.

Второй оргазм вырывается из меня с хриплым рыком, и я втираю его в её кожу, чувствуя, как она вздрагивает под пальцами.

— Мне в душ надо, — бормочет она, пытаясь спихнуть меня с себя, но её голос слабый, надломленный.

Я слишком ленив, чтобы шевелиться, её тепло подо мной — как наркотик.

— Будет надо, когда я решу, — отвечаю, прижимая её сильнее к кровати.

— Постель грязная! Рустам, вся в крови! — её голос дрожит, и я вижу, как она смотрит на простыню, где пятна крови от моего пореза смешались с её потом и моими следами.

Блять, я и забыл про рану.

Кровь запеклась, плечо ноет, но это только подстёгивает.

— Давай ментов вызовем. Ты обвинишь меня в изнасиловании, а я тебя в покушении на убийство.

— Смешно, — она наконец спихивает меня, встаёт, и её движения резкие, злые. — Ну что встал, иди мойся, я пока кровать перестелю. Господи, тут как будто поножовщина была.