Книга Ночной абонемент для бандита, страница 66 – Любовь Попова

— Да хоть замуж за него выходи, трахать я тебя всё равно буду, — рычу я, и её глаза вспыхивают — смесь страха и ярости, которая только подстёгивает меня.

— Мёртвые не трахаются! — она кричит и замахивается ножом. Лезвие чиркает по моему плечу, оставляя жгучий порез. Кровь тёплая, липкая, стекает по руке, и она вскрикивает, её лицо искажается ужасом. — Боже! У тебя кровь!

— Я тоже пустил тебе кровь, когда целку порвал, так что мы квиты, — я делаю резкое движение, хватаю её руку с ножом, сжимаю запястье так сильно, что она вскрикивает и роняет лезвие.

Нож звенит, падая на пол, а я толкаю её к кухонному столу, сметая всё — тарелки, вилки, остатки ужина, что она так аккуратно раскладывала.

Стекло разбивается, соус размазывается по столешнице, и я тащу её на стол, прижимая к холодной поверхности.

Она бьёт меня другой рукой по щеке, её ногти царапают кожу, но я даже не морщусь.

Она кричит, бьётся, как птица в силках, а я задираю её платье, тяжёлую ткань, до самого лица, закрывая ей голову.

Её голос приглушён, она всё ещё сопротивляется, но я уже целую её мягкий, плоский живот, чувствуя, как кожа дрожит под моими губами. Она бьёт меня по спине, её кулаки слабые, но отчаянные, и кричит сквозь ткань:

— Отстань, отвали! Помогите! Господи, Рустам, пожалуйста, остановись…

— Почему? — хриплю я, вырисовывая языком влажный круг вокруг её пупка, забираясь кончиком внутрь, пока одной рукой держу платье у её шеи, а другой стягиваю трусики вместе с колготками. Ткань рвётся, и я чувствую её дрожь. — Бельё, смотрю, разного цвета. Не собиралась трахаться, значит?

— Потому что я не хочу! Потому что у тебя кровь, в конце концов, идёт! — её голос срывается, и я вижу, как она пытается вырваться, но мои руки сильнее.

Я скольжу пальцами по её бёдрам, вниз, к её щели, ожидая, что она будет сухой, как песок, если не хочет.

Но вместо этого нахожу горячую, влажную пульсацию, и это бьёт в голову, как виски. Она моя. Всё ещё моя.

— Нет, нет, не смей, — шепчет она, но её голос дрожит, выдавая её.

— А ты чего больше боишься, Оль? — я наклоняюсь ближе, мой голос низкий, почти рычание. — Что не понравится? Или что так понравится, что ты потом сама будешь мой член вымаливать?

Я чувствую, как её тело напрягается, но не отталкивает.

Её дыхание становится прерывистым, и я знаю — она борется не только со мной, но и с собой. Кровь из пореза на плече капает на стол, смешиваясь с запахом её кожи, её страха, её желания.

Кухня — маленькая, тесная, с клетчатой скатертью, свисающей с края стола, и фикусом на подоконнике — кажется слишком обыденной для того, что происходит.

За окном — осенний двор, листья падают, фонари мигают, а где-то там, в темноте, её жизнь с Альбертом, её попытки сбежать от меня. Но она не сбежит. Я не позволю.

Её глаза пылают — смесь ярости, страха и того, что она не хочет признавать, но что выдаёт её тело.

— Ты слишком самоуверен, — шипит она, её голос дрожит, но в нём вызов, который только подстёгивает. — Альберт намного лучше это делает.

— Это делает, — хохочу я, чувствуя, как её слова бьют по нервам, разжигая ещё больше. — А ты, когда под него ложишься свет выключаешь? Смотришь, как он ебёт тебя, или глаза закрываешь, представляя меня?

— Ты ублюдок! — кричит она, её щёки пылают, глаза сверкают яростью. Я вставляю пальцы внутрь, ощущая её горячую, влажную тесноту, а большим пальцем грубо поглаживаю клитор, вынуждая её прерывать ругательства стонами. — Сволочь! Ненавижу!