Книга Ночной абонемент для бандита, страница 137 – Любовь Попова

Пытаюсь прийти в себя, пытаюсь осознать: я наконец дома, я в безопасности. Только вот в голове набатом бьет мысль: я нигде и никогда больше не буду в безопасности.

Мне не будет покоя. Даже в самом темном углу этой вселенной я всё равно буду мысленно с Рустамом. Там, где он расщепил меня на атомы и собрал заново, вылепив из меня подобие человека, удобное для себя.

Там, рядом с ним, не нужно было притворяться «хорошей». Не нужно было ничего из себя строить. Можно было кричать, ругаться, стонать, наслаждаться… Наслаждаться каждым мигом этих неправильных, ломаных отношений, от которых я сама отказалась.

И правильно сделала.

Любая адекватная девушка на моем месте поступила бы так же. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть тенью бандита, человека, для которого моральные нормы — просто пустой звук. Он идет по другому пути, и я никогда не смогу быть рядом с ним просто потому, что…

И тут в голове снова всплывает сцена из хостела.

Тот момент, когда я так хладнокровно ударила человека тяжелым предметом. Я видела, как из него вытекает кровь, и боялась не того, что я его убила, а того, что меня запрут в тюрьме.

Поступила бы я так же месяц назад? Год?

Три года назад — до встречи с Рустамом?

Смогла бы я вот так, без раздумий, размозжить кому-то затылок или просто бы зашлась в крике и бросилась на него с голыми руками? Я ведь прекрасно понимала, что ему будет больно, что это может быть конец, и всё равно это сделала. Сделала, чтобы спасти ту девчонку. А может, чтобы спасти саму себя?

Значит, и я теперь далека от моральных принципов. Я осуждаю Рустама за его жестокость и хладнокровие, а сама я — кто? Какая я теперь? И смогу ли я когда-нибудь снова дышать одним воздухом с простыми, «нормальными» людьми?

Я медленно сползаю по стене и долго смотрю в пустоту. В квартире никого, полная тишина. Да и, собственно, громко тут никогда не было.

Когда я была маленькой, братья и сестры уже жили своей взрослой жизнью, постоянно отсутствовали. Мы оставались с мамой наедине. Я помню, как она подолгу лежала в постели, а я забиралась к ней, смотрела на неё и читала ей книжки. Это было единственное занятие, которое нас объединяло. Она не могла со мной погулять, не могла играть. Только слушать.

Наверное, поэтому я так рано научилась читать — мне отчаянно хотелось получить от неё хоть какой-то ответ, какую-то реакцию.

Я заставляю себя подняться и иду разбирать сумку. Вещи в ней лежат ровно так, как я их складывала перед поездкой в Питер. Ирония в том, что тогда я была совершенно другой. Той, кем я так хотела стать: простой девушкой с простым парнем.

А кем я вернулась? Убийцей? Любовницей бандита?

Нет, нет… я ведь отказалась от него. Возможно, через год или два я обо всём этом забуду. Снова стану собой. Перестану постоянно перемалывать это в своей голове. Перестану чувствовать на себе его клеймо.

* * *

Я захожу на кухню. Движения механические, заученные. Ставлю чайник, достаю чашку. Медленно помешиваю сахар, слушая, как ложечка методично бьется о фарфор. Этот звук кажется оглушительным в гробовой тишине квартиры.

Я смотрю в окно, и вопреки всякой логике, вопреки здравому смыслу, мои глаза ищут на парковке тяжелый силуэт машины Рустама. Но там лишь серый ряд привычных соседских иномарок, зажатых в тесном дворе, словно прилипших друг к другу в попытке согреться.