Книга Сказки старых переулков, страница 147 – Алексей Котейко

— А даты?

— Дат я не знаю. Но это не важно.

* * *

— Артём Христофорович, пора. Сейчас дадим первый звонок, – распорядитель, стоя на пороге гримёрной, чуть склонил голову, выражая почтение столичной знаменитости, и повернулся к антрепренёру. – Яков Семёнович, для вас, как просили, оставлено место в третьей ложе бельэтажа.

— Благодарю, голубчик. Сейчас будем.

Распорядитель ушёл, а антрепренёр, глядя в упор на скрипача, вдруг спросил:

— Разъясни-ка ты мне, пожалуйста, ещё одно. Почему обратные билеты-то непременно нужно было брать не на дневной поезд, а на вечерний? Чего ради завтра весь день тут сидеть? Или ты рассчитываешь на визиты?

— Ну, если позовут – невежливо отказываться, – улыбнулся музыкант. – Но только после обеда. А утром у меня будет другое дело.

— Какое же?

— На Малиновом кладбище.

Яков открыл рот. Потом медленно его закрыл. Нахмурил брови, исподлобья глядя на собеседника и явно что-то обдумывая. Затем задумчиво, будто не был до конца уверен в собственных словах, сказал:

— Кажется, начинаю что-то понимать.

Минует десять, пятьдесят, может быть, сто лет – и дом этот окончательно исчезнет, став лишь грудой битого кирпича с крошками известкового раствора, древесной трухи от старых балок и досок, да ослепших, помутневших осколков прежних окон. Но пока он ещё стоит. Цепкий плющ, взбираясь вверх, хватается за облезшие рамы и потрескавшуюся лепнину, и распахнутое настежь круглое слуховое окошко с покосившимися решётчатыми ставнями ещё дает приют диким голубям. С трёх сторон заброшенную усадьбу обступает высокая кирпичная стена, плотно укрытая зелёным пологом дикого винограда, а с улицы, между мощных столбов ограды, ржавеют витые чугунные прутья решётки с верхушками в виде еловых шишек.

Сад пришёл в запустение вместе с домом. Бузина, когда-то высаженная живыми изгородями, без ножниц садовника буйно разрослась, затянула проходы и взломала корнями набранную из речной гальки мозаику на дорожках. Старый клён у парадного крыльца широко раскинул ветви, придавив высокую четырёхскатную крышу и сдвинув кое-где черепицу. Деревянная беседка, в которой прежде в тёплое время года велись долгие разговоры за утренним и вечерним чаем, теперь развалилась под напором осенних дождей и зимних вьюг, и обломки её почти исчезли в зарослях одичавшего шиповника. Даже окрестные мальчишки, которые, как известно, всегда знают все тропы, входы и выходы, не наведывались в усадьбу: слишком уж тоскливой была повисшая над этим местом тишина.

Прохладное августовское утро только-только начало разгораться, когда в дальнем конце улицы появились и медленно пошли вдоль спящих домов двое. Согнутый годами и болезнями старик тяжело опирался на трость и подслеповато щурился, вглядываясь в палисадники и полускрытые зеленью фасады. Молоденькая девушка периодически порывалась поддержать своего спутника под локоть, однако мужчина мягко, но настойчиво отводил её руку, хотя было заметно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Возле ворот заброшенной усадьбы старик остановился. Дрожащие пальцы коснулись давно не открывавшегося амбарного замка; глаза, пусть и потерявшие былую зоркость, приметили и знакомый клён, и круглое слуховое окошко, и наполовину обвалившуюся трубу. Достав из кармана старомодного костюма-тройки платок, старик вытер набежавшие слёзы и, силясь улыбнуться, обернулся к девушке: