Книга Агент: Ошибка 1999, страница 88 – Денис Вафин

Последнее тёплое место. Я сам его закрыл. Не они. Я.

Где-то далеко — голос в динамике, женский, записанный: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…» Антон не расслышал какая. Не важно. Все станции вели в одну сторону.

Чертановская. Знакомое слово, как собственное имя. Антон открыл глаза. Встал. Тело двигалось на автопилоте, мышцы знали маршрут лучше головы. Вышел. Двери закрылись за спиной — пневматический вздох, стук. Ещё одни двери, ещё одно «не оборачивайся». Поезд ушёл. На платформе остался только Антон и тишина.

Эскалатор вверх, короткий, Чертановская неглубокая. Наверху вестибюль, турникет на выход, стеклянные двери. Дежурная в будке, голова опущена — читала что-то или дремала. Антон прошёл мимо. Толкнул дверь плечом, вышел.

Другой воздух — не центр, не Преображенская. Здесь пахло тополями, мокрой землёй, чем-то из подвалов. Фонари через один, половина не горела, привычно. Те, что горели, давали жёлтый свет, который не доставал до тротуара, а висел в воздухе, как пыль.

Антон шёл по знакомой дороге. Два квартала, поворот, ещё квартал. Дорога, по которой он ходил каждый день — на работу, с работы, в магазин за хлебом, — и которую сейчас видел будто впервые. Не потому что изменилась. Потому что он.

В одной луже отражался фонарь — жёлтое пятно в чёрной воде. Антон обошёл. Дом-пятиэтажка. Кирпичный, жёлто-серый, с балконами. На одном из балконов велосипед, накрытый клеёнкой, через край капало. Их этаж — пятый. Темно.

Подъезд. Дверь с кодовым замком, сломанным с августа, открывалась просто так. Антон толкнул, петли скрипнули. Внутри: сырость, кошки, варёная капуста из чьей-то квартиры, старая краска. Запах подъезда, который не менялся, сколько Антон здесь жил. Лестница, перила металлические, холодные, стены крашеные в зелёный до половины, выше — побелка. Лифт не работал. Как обычно. Пешком на пятый этаж. На четвёртом лампочка перегорела, Антон поднимался на ощупь, рука по перилам. Ступеньки не считал.

У двери квартиры достал ключ. Вставил, но дверь подалась раньше. Открыта изнутри. Катя ждала. Говорил же — не жди. Катя не слушала. Подростки не слушают. Подростки ждут.

Антон вошёл тихо. Дверь закрыл за собой медленно, придерживая, чтобы не щёлкнул замок. В коридоре — темно, только голубоватый свет телевизора из комнаты. Пахло чаем, стиральным порошком, чем-то Катиным. Знакомый запах места, которое он по привычке называл домом: мать уехала к тёте Гале на пару недель и застряла до холодов, а здесь, в Чертанове, была съёмная квартира на двоих. Под всем этим ещё держался «Лесоруб» — табачный дым и кислое пиво на воротнике и в шерсти куртки.

Ботинки снял у порога, рядом с Катиными кроссовками — маленькими, белыми, с розовой полоской, заляпанными грязью. Единственная пара. Прошёл в комнату, стараясь не скрипеть полом — паркет старый, рассохшийся, каждая доска со своим голосом.

Катя спала на диване перед телевизором. На экране Кремль, голос ночного диктора — тихий, монотонный. Звук на минимуме, Катя убавила перед сном, но не выключила. На журнальном столике — чашка с недопитым чаем, чайный пакетик на блюдце, учебник физики раскрытый, страницы вниз. Катя готовилась к контрольной. Или делала вид.

Катина нога свесилась с дивана, стопа в полосатом носке, зелёный с белым. Рука под щекой. Волосы тёмные, прямые, упали на лицо, одна прядь шевелилась от дыхания. На лице — выражение, которое бывает только у спящих подростков: ни тревоги, ни радости, ничего. Чистый экран. Без процессов.