Книга Агент: Ошибка 1999, страница 86 – Денис Вафин

В голове тонкий гул, оставшийся от транса, — привычный, как помеха на знакомой линии. Затылок тяжёлый. В голове лежал чужой массив тупым весом. Не файлы, конечно, не байты, но вес был, и Антон его чувствовал.

И сейчас тоже: ветер донёс дым, и на секунду бар снова оказался за плечом.

Светофор зелёный, перешёл. Красный, тоже перешёл, потому что машин не было. Суббота, почти полночь, площадь пустая. Ноги были тяжёлые, а идти всё равно надо.

Что-то мокрое на лице. Наверное, ещё не остыл после бара. Антон провёл ладонью по щеке. Мокрая. От ветра, конечно. Ладонь он почему-то не убрал сразу.

Кухня тёти Гали в Барнауле, одной весной. Клеёнка на столе, белая, с выцветшими подсолнухами. Радио «Маяк» на фоне, голос диктора бубнил что-то про урожай. Чайник на плите, эмалированный, белый, с обгоревшей ручкой. Мать в халате — том самом, синем, с выцветшими розами, который был на ней столько лет, сколько Антон себя помнил.

Мать сказала: «Антон, ты себя береги. Один ты у меня. Один».

Антон тогда не знал, что ответить. Сказал «ладно» и переключил тему на Катю — как она в школе, какие оценки. Мать кивала, но глаза не переключились. Глаза остались на «один».

Сейчас чувствовал вес, которого не чувствовал тогда. «Один» — слово, которое мать произносила не как жалобу, а как факт. Медицинский.

Не звонил три недели. Знаю, потому что считаю. Последний разговор — ещё в сентябре, в те несколько тихих дней. С тех пор ничего. И звонить не буду. Времени полно, телефонные жетоны в кармане, автоматы на каждой станции. Голос у меня сейчас не для мамы. Этим голосом крадут у друзей и вытирают кровь с верхней губы рукавом куртки. Маме такой голос в трубку подавать нельзя. Она услышит. Мамы всегда слышат то, что не говорят. Даже через межгород, через полстраны гнилого кабеля — услышит.

Катя сегодня утром. Антон уходил на сисопку, Катя в коридоре, босая, в растянутой оранжевой футболке с полустёртой надписью, которую она носила третий год. Футболка была ей велика, по колено, рукава до локтей, горловина сползла. Катя стояла у стены, одной ногой на другой, как аист. Из коридора пахло чаем и чем-то из телевизора — нагретым пластиком и пылью.

— Надолго?

— До полуночи.

— Ок. Я буду ждать.

— Не жди, спи.

Катя пожала плечами — «я услышала, но сделаю по-своему».

Катя ждёт. Уже почти полночь. Позвоню из автомата.

Метро «Преображенская площадь». Внутри тепло, сухо, свет яркий после улицы. Кассы почти все закрыты, у стены телефон-автомат, серый, с чёрной трубкой на проводе.

Антон снял трубку. Тяжёлая, холодная, пластик шершавый от времени. Бросил жетон. Набрал домашний, семизначный. Диск щёлкал, возвращался. Антон ждал.

Один гудок. Два. Три.

— Да? — Катин голос, сонный, мягкий. Голос человека, которого разбудили, но который не обижается.

— Кать, это я. Прости. Задерживаюсь. Буду поздно. Не жди.

— Ой, Ант, ты где? Я уже ложилась.

— Да в баре. С ребятами. Сейчас еду. Через час буду.

Пауза. Антон слышал в трубке фон: тихую жизнь квартиры — гудение холодильника, или телевизор на минимуме, или ничего.

— У тебя голос странный.

Ещё пауза.

— Ты пил?

— Немного. Всё нормально. Спи уже, мелкая. Я тихо зайду.

— Ладно. Спокойной ночи.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку — тяжёлую, холодную, — и положил. Снял ладонь. На ней осталось шершавое, остывающее ощущение. Катин голос ещё стоял в ухе.