Книга Агент: Ошибка 1999, страница 85 – Денис Вафин

Антон надел куртку. Воротник холодный, ткань остыла за вечер, впитала запах бара: дым, водка, пот, тепло, чужие разговоры. Будет пахнуть три дня. Карманы проверил рефлексом. Билет на метро есть. Ключи дома, Катя ждёт. Он обещал до полуночи. Поздно уже будет, но поздно — это не «не пришёл».

Оглянулся в последний раз.

Валера махнул рукой, не оборачиваясь. Ладонь вверх, пальцы чуть шевельнулись — жест, который мог быть прощанием, а мог быть просто движением. Тошка кивнул, коротко, одним подбородком. Тимур поднял чашку с чаем — тост без слов, без улыбки, серьёзно. Серёга за угловым столом уже не смотрел, разговаривал с кем-то новым, жестикулировал, рюмка в руке, голос хриплый и весёлый. Серёга забыл о нём через десять секунд. Это нормально. Так и должно быть. Так уходят из тёплых мест — не через прощание, а через то, что тебя перестают видеть.

Ленка у стойки подняла голову.

Антон увидел её в зеркале над баром — мутном, с трещиной наискось, в мушиных точках по краям; то ли трещина появилась недавно, то ли была там всегда. Ленка положила ручку. Повернулась к нему — не всем телом, только голова и плечи. И подняла руку.

Не зовущий жест. Не прощальный. Не «подожди». Не «вернись». Просто раскрытая ладонь на уровне плеча, пальцы слегка разведены. Жест, у которого нет перевода. Жест, который значит одно: я вижу, что ты уходишь. Я вижу.

Обернись. Не оборачивайся.

Если обернёшься — увидишь её лицо. Если увидишь лицо — увидишь то, что она не сказала. Если увидишь то, что она не сказала — не уйдёшь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Не оборачивайся. Дверь. Ручка. Холодная. Тяжёлая. Металл стёртый, гладкий, как поручень в метро. Пальцы сжимают. Тянут. Тяжёлая, тяжелее, чем дверь должна быть. Открывай. Шаг за порог. Запах меняется — бар уходит, приходит улица, за ней холод, и ты входишь в этот холод. Не оборачивайся. Дверь закрывается за спиной. Глухо. Всё.

Октябрьский воздух ударил в лицо. Бар — тридцать градусов тепла, дым, водка, пот. Улица — шесть, может семь, влажность, листья, бензин. Тело не успело перестроиться — кожа ещё тёплая, а воздух уже холодный, и в первую секунду это ощущалось как электричество.

Антон остановился. Достал сигарету из внутреннего кармана — последнюю в пачке. Зажигалка дешёвая, красная, с треснувшим колёсиком, огонь с третьего раза. Дым мешался с влажным воздухом — сизый в жёлтом свете фонаря, рваный, медленный.

Преображенская площадь. Суббота, почти полночь. Мокрые листья, бензин, старые фонари. Троллейбус качнулся на повороте, провода загудели, и площадь снова осталась пустой.

— Последнее тёплое место, — сказал Антон вслух, тихо, в дым. Выдох. — Последнее тёплое место в мире.

Синий прямоугольник в зрении. Почти пустой. Только где-то внизу ещё держалась тихая строка с конца вечера: какой-то субагент всё ещё открыт. Калькулятор молчал. Дело сделано, силы бережёт. Или нечего сказать. Или то, что нужно сказать, не помещается в формат.

У тебя амнезия. Ты даже не помнишь, что я тебя ненавижу. А я помню. За нас двоих — помню.

Антон затушил сигарету о бетонную урну и пошёл к метро.

Шаг, шаг, шаг. Без счёта. Антон не считал ступеньки. Считал другое: сколько раз мог обернуться и не обернулся. У двери. Когда Ленкина рука поднялась в зеркале. Когда за спиной засмеялись. Когда троллейбус на секунду закрыл бар и показалось, что за ним осталось всё, что он там бросил.