Книга Три письма в Хокуто, страница 93 – Анни Юдзуль

Якко отделился от Овечки, перебрался через переезд, перекатился через рельсы и перебежал на другую сторону. Букими вальяжно расхаживал по крыше вагона и премерзко хохотал. Откуда вообще эти манеры? Мрачным пологом на него спустилось осознание: Букими, которого он когда-то знал, Букими, которого он теперь почти ненавидел, здесь не было.

Или как раз был?

— Что у вас? – Якко подпрыгнул, когда голос Джа достиг его ушей; он бросился к нему, прибывшему в одних штанах, и оттеснил его острым плечом, хаотично, испуганно, дергано – в лучших традициях марионеток с запутавшимися нитками.

— Тихо ты! Он же нас заметит!.. Ты что, голый?

Джа изогнул бровь, и в этом жесте было больше «и что?», чем в любых словах. Якко встал на носочки и взглянул ему за спину. Крысы плелись вразнобой, чумазые, сбитые, будто смазанные из одной большой и толстой крысы. Из черного пятна в форме крысы. Якко принялся было подбирать правильное слово, когда вдруг заметил голову в руках одного из мальчишек. Она щелкала челюстью; глаза покраснели, и зрачки разъехались к внешним уголкам глаз.

Это была Ренаи. Лицо Букими смотрело с этой неряшливой головы. Она вдруг щелкнула зубами – отчетливо и громко, и Якко отпрянул, на автопилоте закрываясь истерзанными металлом руками. Джа опустил тяжелую ладонь ему на плечо:

— Держись позади. Мы разберемся.

Якко открыл рот. Что? Что он сказал? Крысы протопотали мимо своими маленькими ножками. Вообще-то, не такими уж и маленькими – это были низкие, но вполне себе школьники своего типичного школьного роста. И все же мозг будто преуменьшал их, и глаз делал видимой вздыбленную на холке шерсть. Кто бы ни любил эту вещь – ту, которой они сообща являлись, – он был сущим безумцем.

Прямо как Букими.

— Эй, наверху! Я с тобой говорю, придурок! – Мощный бас Джа разлетелся по площадке. Его перебил стук капель по металлу. Букими развернулся со всей неуемной театральностью, будто он был стихоплетом, складывающим строчки нарочито длинные и нелепые. – Держи!

Джа дал знак, и Ми-чан, раскрутив голову за волосы, бросил ее прямо в Букими. Она ударилась в живот. Букими пошатнулся, но устоял на ногах и поймал ее. Перчатки оросились темной кровью, она быстро впиталась в белую ткань, отвоевывая территорию бордовому. Букими застыл на пару мгновений; его пустые глаза и изуродованное лицо не отражали ни единой мысли. Ни образа. Ни порыва.

— У тебя никого не осталось, – сказал Овечка. – Слезай и прими новый порядок.

— Новый порядок? – спросил Букими. Он смотрел на голову в руках – на голову со своим собственным лицом. Таким удачным. Совершенным. Точно сами боги, собравшись на консилиум, лепили его с лучших образцов искусства. Надо же. Надо же. Оно досталось такой идиотке. Сущей идиотке, можно даже сказать, двум половинам идиотки, потому что на целую идиотку она не тянула. В конце концов, у нее даже не было тела. Да. Без тела она не полная идиотка. Она круглая. Круглая идиотка с лицом, списанным с первых звучаний увертюр, вырезанных с картин – белым, ладным, круглым.

Таким, какое у него отобрали. Букими фыркнул.

Разве он разрешал?

Разве он разрешал отбирать?

Разве он разрешал оспаривать закон?

Букими опустился на колени. Голова уютно приткнулась между ними. Она продолжала открывать и закрывать свой поганый рот, портя такие недурные зубки. Дура. Набитая. Букими ощупью нашел карман, а в кармане нашел нож. Не самая удобная приблуда, но хоть не ножницы. Ножницы забавные – два ножа и два кольца. Прямо как они с круглой идиоткой! Два кольца, знающих, что такое разрушительное пламя.