Книга Три письма в Хокуто, страница 92 – Анни Юдзуль

Он смотрел на Сэншу, уверенно приближающегося к Овечке, точно на призрака, будто нечто детское внутри него отказывалось признавать, что с его господином можно поступить так просто: просто подойти, просто дотронуться, просто возразить. Для того, на что ему пришлось собирать силы добрый месяц, другому понадобилось лишь сделать шаг.

Сэншу обогнул Овечку и выставил вперед руки; кончики невесомого кружева мазнули по верхней фаланге пальцев. Овечка остановился.

За спиной Сэншу, чье тело ореолом обрамлял тусклый металлический блеск, клубилась тьма. Овечка скорее ощущал это, чем видел, будто гладкая кожа, в которую он был закован, как кукольная душа в фарфор, отражала истину. Истина простирала руки: он весь обратился в зрение и слух, он стремился к ней всем существом, обнаружив в себе опаленную собственным жаром страсть, о которой прежде не имел понятия.

Сэншу улыбался – плевать ему было на всякую там тьму. Им руководила страсть другого рода – он едва успел разомкнуть губы, а Овечка уже услышал ее. Овечка, дитя леса, вышел из его колыбели; его путь был объят бесконечными пальцами-травами самой земли. Там, вдалеке, в буреломах, в первозданных от рождения самой Идзанами дождях, в свежем запахе болотных лилий – его дух жил и множился, распространялся широко и вольготно.

Сэншу был иным: его ноги истоптали сотни камешков, впаянных в асфальт; его лицо собирало ветер, протискивающий свои объемные телеса сквозь крошечные щели меж домов. Он был краской, нанесенной на афиши, улыбками детей и стариков, пением, гулом и шепотом за опущенными шторами. Он нес в себе иную жизнь – жизнь города, хаотичную, роящуюся, существующую крошечными вечно подвижными точками. Слишком… человеческую.

Что он должен был сказать? Давайте решим все миром? Что тут можно решить миром? Тьма, клубившаяся за его спиной, – подвижное тело искалеченного Букими, объятое оскорбительной ложью.

Кому, как не Овечке, рассеивать ложь?

Губы Сэншу вдруг замерли. Его лицо – обветренное, улыбчивое, несмотря ни на что, – вдруг приобрело черты серьезности. С Овечкой всегда было просто – он был тем, чем казался, и решимость, читаемая сейчас в движениях его плеч и холодном яростном взгляде, была подлинной. Собиралась в груди вокруг самого сердца.

— Овечка, не нужно…

— Достаточно. Теперь я здесь босс.

Сэншу вскинул брови: и давно Овечка так заговорил? Что это вообще за лексика? Тот оттеснил его плечом и шагнул вперед – навстречу заливающемуся смехом Букими.

— Наконец-то прибыл, малыш! Я уже устал хохотать над этими чучелами. Это так выматывает, знаешь ли. Слезы обходятся дешевле.

Овечка остановился. Рофутонин едва не столкнулся с ним грудью – он присел, тормозя по сухой земле, и скрестил руки.

— Впрочем, ты и сам теперь какой-то… чучельный. Чучеловый? – Букими раскрыл широко рот, а после сомкнул зубы на тыльной стороне ладони. Его голова, двигаясь по одной ей видимой рельсе, вдруг вздрогнула и опала на грудь.

— Хватит, Букими. Ты должен…

— Я должен? Я должен?! Ты, маленькая, малю-сенькая крыска, тут не распоряжаешься. Босс. Босс! Он сказал «босс», вы слышали? – Букими обернулся и довольно кивнул – пустота ответила ему смехом зрителей, аплодисментами и бог еще знает чем – это касалось только его ушей.

Эту пустоту занимали ползущие по земле тела. Не в силах подняться, они сливались воедино и вновь распадались, но все же двигались, теряя кровь и плоть. Лишенные голов. Лишенные рук и ног. Огромная мясистая масса в чумазых дизайнерских тряпках.