Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 48 – Йана Бориз

— Прошу, оставьте свои манерничанья, когда тут такая… такое…

— Да что ж такое? Еще ведь ничего не известно.

— Господи! У меня единственный брат… Как я… как мы… – Она захлебнулась рыданьями, и Флоренций почувствовал себя гадким, склизким жуком или гусеницей.

— Отчего же вы сразу про дурное? Я уверен, что с Антоном все в порядке, – сказал он с нажимом и громче положенного.

— Как вы можете… можете быть в чем-то уверены? – Саша не прочитала намека. – Я же, напротив, страшусь, что добра ждать не приходится… Да, одно лишь худо впереди… И самое страшное – это я во всем виновата.

— Вы? Отчего же?

Как назло, утро выдалось самым солнечным за все лето, лучи шарили по голубенькой обшивке стен и делали их празднично-зеленоватыми, сродни молодой густеющей листве. Белые карнизы и спинки стульев стали золотыми, половицы – медовыми. На картинах пасмурные интонации залессировались маслянистой рябью бликов и будто тоже повеселели. В ярком и улыбчивом свете Флоренцию казалось, что на его лице легко читается ложь, а спрятаться некуда.

— Да-да, это все из-за меня, из-за глупых игр. Я ведь не слепа и не глуха, замечала, что Антон позволял себе любезничать с Тиной, она же изволила ему отвечать. Мне думалось, пусть, это простое развлечение, а он болен и умирает со скуки. Потом же… потом все сломалось, из веселья родилась трагедия. Как так? За что?

— То есть… вы хотите сказать… вы подозреваете, что Антон наш и Алевтина Васильна?.. Или вы знаете про то наверняка? – Флоренций запутался. Если Саша что-то знала и тем паче поделилась соображениями со своей матушкой, следовало срочно предостеречь ее от лишних, ненужных слов. И всех их вообще. Но как?

— Не наверняка, но почти. Он так на нее смотрел… А она на него…

— Взгляды оные к делу касательства не имеют. – Ваятель облегченно выдохнул. – Барышня нежного свойства могла оказаться в различных обстоятельствах, я уверен, что Антон даст всему надлежащие объяснения.

Флоренций по-прежнему старался говорить веско, уверенно и тем передать ей свою надежную правду, но Александра, казалось, пропускала его многозначительные интонации мимо сознания, отправляла со сквознячком в приоткрытое окно. Из ее уст лились бессвязности, которым не приличествовало звучать в обществе, и притом она же сама о том помнила, но все равно произносила. Это свидетельствовало о высшей степени возбуждения и нервического расстройства. Такой несообразной правилам хорошего тона Листратов не заставал ее доныне и даже не предполагал за ней подобного.

— Я не должна об этом говорить, это совсем стыдно, но сейчас все уже не важно. Тина погибла, Антон пропал, наверняка тоже погиб. Неужели, скажи я раньше, этого могло не случиться? Корю себя, ненавижу себя!

— Погодите, Александрин, возьмите себя в руки. С Антоном все хорошо, вы рано приговорили его… Об Алевтине Васильне мы безгранично сожалеем… Сейчас нужны воля и выдержка, а вы раскисли. И вовсе не стоит всем рассказывать про то… про что… что вы мне сейчас поведали. Это недобропорядочно.

— Но вы ведь нашему дому как родной. – Она вскинула на него заплаканные изумруды. Хотелось погладить ее, прижать к себе, такую маленькую и несчастную.

— Я не про себя, – поморщился он. – Я-то все могу выслушать, и не как родной, а по-настоящему родной, так что не думайте. Но вот для других не следует произносить вслух оное. И вообще…