Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 33 – Йана Бориз

В губернских, да и вообще во всех имперских бумагах не наличествовало никакой Монастырки, река носила нерусское название, то есть в буквальном смысле – Нерусса. Таковое не прижилось, не тот характер у тутошнего люда. Ее упорно продолжали величать Монастыркой по обосновавшейся на берегу Казанской Богородицкой Площанской пустыни. Волнам же не было дела до имени, они капризничали, точили зубы о высокий берег, напрочь сгрызали мелкое камье и надкусывали крупные валуны, рычали, когда голодны, или вот так воровали колокольный звон у изнуренных полями православных.

До заката оставался еще приличный кусок небесного каравая, но крестьяне послушно начали складывать серпы и убирать в стога растрепанные снопы. Уже неделю стояли сухие безветренные погоды, и мужики спешили с жатвой. Этим годом Господь послал излишек дождей, посему не ожидалось полных закромов. Отец Феоктист ведал о том и загодя печалился необновленной колоколенке. По издавна заведенной привычке он вышел за погост, чтобы встретить свой приход на большой дороге, но вместо знакомых потных и шумных телег неожиданно лицезрел приближавшуюся из-за леса пару ретивых скакунов. Кони везли закрытую коляску. Батюшка пригляделся: передок пустовал, внутри с первого взгляда тоже никого. Он повернулся лицом к церкви и зычным голосом позвал служку Павла. Тот еще не вышел из отроческого возраста, отличался зорким глазом и ловкостью. Рыжий и конопатый Павлушка образовался снаружи вместе с Кононом, видать тот залюбопытничал. Бричка – а теперь уже стало возможно распознать в экипаже крытую бричку – приближалась ровной рысью, и востроглазый Павлушка определил масть: черные с белой полосой от лобной звездочки до хвоста – елизаровская порода, о коей много шушукались окрест. Таких лошадей вошедший в азарт помещик из соседнего Заусольского никому не продавал и ни с кем не менялся, хотел сорвать крупный куш на столичной ярмарке.

За отсутствием барина уездным дворянам виделось мало нужды в Беловольском, они наведывались крайне редко, посему поп с пономарем заинтересовались. Сам Елизаров пожаловал – это событие нерядовое. Конечно, в бричке мог катить тамошний бурмистр, или кто-нибудь из слуг, или сынок, или дочка по своим девичьим надобностям вроде вышитых салфеток-скатертей, но все равно…

Отец Феоктист пригладил ладонью бороду, приосанился, но кони отчего-то сменили рысь на ходкий шаг и продолжали замедляться. В это время с другой стороны, из полей, потянулись-таки крестьянские телеги, сами мужики в пятнистых от пота посконных рубахах, их бабы с завязанными по глаза лицами, в простых, без шитья и пестроты одеждах. Впереди шел могучий Трифон, волосы он собрал в хвост, дочерна загорелые руки висели обухами. Рядом бежал его пес – гроза окрестных волков. За ними тянул молодого, не обученного еще мерина кривой Яков, по привычке напялив грешевник ниже положенного, чтобы прикрыть досаду с глазом. Ему помогал взрослый сын, такой же вислоплечий, как отец. Мерин их не желал слушать – наверное, тосковал по утраченной радости соития с молодой и сочной кобылицей. Обычная картина вечернего села наложилась на необычную с елизаровской двойкой. Вторая представлялась интереснее, но первая получалась ближе и загораживала обзор. Пономарь с досады крякнул, а Павлушка потянулся вперед, чтобы первым рассмотреть, куда последует приезжий барин. В этот самый миг среди крестьянской гущи заверещала баба, ее визг подхватили еще несколько пронзительных голосов, и сразу же заохали басами мужские. Все шествие затормозило, заворочалось, меняя направление. Священник озадачился, но из боязни уронить сан остался на месте, Конон покосился на него и тоже замер, не умея скрыть на бледном лице греховного любопытства. Павлушка же, не чинясь, побежал к крестьянским подводам. Те уже вовсю двигались через клин, что раздваивал дорогу на проселочную и торную. Раз они посчитали нужным остановить двойку вместо того, чтобы снять шапки и поклониться проезжим господам, дело разворачивалось необычное и, следовало полагать, не вполне добронравное. Батюшка на всякий случай перекрестился и взял Конона за локоть, повелевая хоть и медленно, не теряя чинности, но все-таки двигаться в ту сторону. Яковлев сын уже запрыгнул на своего мерина и почесал наперерез, Трифон первым, как шел с поля, выбрался на середку большой дороги со своей телегой, перегородил. Ну точно: что-то приключалось прямо здесь! Наконец упряжка достигла скучившихся беловольских крестьян, завязла в них. Донеслись громкие возгласы, причитания и ошалелые матерки. Тут уже не пристало манерничать, и отец Феоктист с пономарем рванули со всей мочи.