Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 30 – Йана Бориз

— Не готовит и не свершилось! Ничего не свершилось! Говорю же тебе: Тина разбилась, возможно насмерть, – зашипел Антон.

— Оного мы не знаем.

— Я видел своими глазами. Ты моим глазам не веришь?

— Прости, но я привык доверяться только своим.

— Эх, зря ты! Мы попросту теряем время. Разбилась – говорю тебе со всей определенностью. Кони понесли как очумелые, небось волки там рядышком или иной зверь. Так понесли, что никому не выжить.

— Понесли… Волки… А что ж те волки тебя не потревожили? Ты-то один да слабосильный, а лошади с бричкой – оная задачка посерьезнее.

— Меня не тронули… Да, меня не тронули, потому что не волки, а медведи. Медведь летом не нападает, да еще и ягоды в лесу с избытком.

— А волк, по-твоему, нападает?

— Ты разве забыл про наших белых волков? – Антон понизил голос. В темноте его глаза блестели пьяно и сердито. – То же не волки, а оборотни.

— Хорошо, пусть по-твоему. Но оборотни тоже тебя не тронули, а коней вспугнули. Отчего так?

— Они могли и не пугать, и медведь мог не пугать. Кони сами почуяли и понесли.

Флоренций задумался. Он не относил себя к знатокам звериных повадок, но что-то явно не сходилось. Когда в округу забредали волки или медведи, про них сразу начинали говорить в нескольких деревнях, остерегали девок, чтобы не частили по грибы, пугали недолетков, не пуская в ночное. На то имелись охотники и прочие сведущие, кто мог опознать отметки волчьих клыков на найденной в кустах заячьей тушке или следы на сырой земле. Мужики привыкли соседствовать со зверьем, посему их зоркому глазу стоило доверять. Откуда же взяться хищности, если о том не пробегало и слушка?

— Ну пусть волки или медведи. Однако отчего же Алевтина Васильна не осталась внутри, коли лошади понесли?

— Она небось вывалилась.

— Как… как оное возможно? Для того бричка должна перевернуться или разбиться. Из колесного экипажа на ходу седоки не вываливаются.

— А она вывалилась! Наверное, хотела меня позвать, крикнуть, привстала, высунулась да не удержалась.

— Вот так натюрморт! Оно просто какое-то непостижимое трюкачество. Ранее подобного не встречал, особливо у барышень с их нарядами.

— Да мне и самому не до конца понятно… Особенно когда ты говоришь, твоими словами… в общем, как так могло получиться.

— Не только про оное идет речь. Ты сказал, что тряпье волоклось за бричкой. А если Алевтина Васильна выпала наружу, ей положено лежать смирненько. Зачем бы ей волочтись за понесшими конями?

— Правда… – согласился Антон. – Кто выпал, тот смирненько лежит… Но как бы то ни было, а я видел, что тряпье тянулось по дороге, именно тянулось, трепыхалось по кочкам. Я не бражничал и не сошел с ума, ты должен мне верить.

— Может, то и вправду волоклось некое тряпье, ветошь? А барышня сидела в экипаже или того лучше – правила им?

— Нет! Тряпья там не было, только аркан висел на дверце. Кроме того, тряпье по причине легкости не волочится, а летит. Тут же именно что волочилось, и глаза меня не обманули.

— Порой бывает, что глаза обманывают против воли, – задумчиво прошелестел Флоренций.

Огарок свечи угасал, краснота от него стелилась над столом, не доставая до собеседников, в темноте плохо различались сущие очертания, зато хорошо воображалось придуманное. Перед внутренним взором ваятеля встала дорога. Тот сплошь поросший молодняком кусочек он прекрасно помнил и редко туда заходил, потому что там не произрастало добротного дерева. Монастырка тоже не жаловала того места, огибала широкой дугой в отдалении. По этой дуге и мчалась бричка, больше негде. Мог ли Антон, стоя в пролеске, разглядеть, что волочится позади экипажа? Выходило, что мог.