Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 137 – Йана Бориз

Антон Семеныч от листка отказался, у него в столе был припрятан письменный прибор, где и бумага, и чернила с пером. Он покинул свою кровать, уселся за стол, послушно начал писать, да вычерчивал буковки с прилежностью, как дисциплинированный ученик. Эх, если бы и в другом вел себя так же…

Флоренций дождался, пока его инструкции будут дословно занесены на чистую страницу:

— По моем уходе сразу садись сочинять записки. Оные я заберу и отправлю с недолетком завтра к обеду, с утра же обскачу дядюшку Семена Севериныча и дядюшку Самсона Тихоныча, предупрежу, чтоб докладывали, заявится ли к кому капитан-исправник. Если завтра не успеется, то послезавтра. Об эту пору уже не к спеху. Важнее предупредить, чтобы не удивлялись и запоминали наиподробнейше.

— Это что же получается? Мы выискиваем, кто продаст меня Шуляпину?

— Именно что так. Велика вероятность, что на того и правильнее всего грешить. Однако сие еще лишь малая часть дела.

— Ежели никто не продаст – так что? Сам я, выходит, злодей?

— Ежели не продадут, придет очередь вторая – Петра Самсоныча, Анны Ферапонтовны, Глафиры Сергевны.

— А после третья? И четвертая? Вдругорядь одних и тех же, да с другого боку?

— Всенепременно. И повторюсь: оно только начало…

Не слушая его дальше, Елизаров просиял. Ему казалось, что обговорена никакая не малая часть, а дело целиком. Вот ведь как просто! Кто продаст, тот и злопыхательствует, спешит обвиноватить Антона вместо себя самого.

— Ну, с тем я тронусь по первой малой задаче, ты же пока сочиняй эпистолы, – сказал Флоренций и встал. Потом добавил: – Да не скупись жалиться! А там посмотрим.

Елизаров тоже подскочил со своего места. Они обнялись, затем ваятель вышел в сени и дальше во двор, чтобы потайной тропкой уйти – нет, не в усадьбу, – в лес, где давно уже соскучилась оседланная Снежить. Он пробирался вдоль бережка согнувшись и все равно знал, что будет замечен кем-то глазастым и праздным. И кобыла его уже давно опознана. Нет, прятаться среди трех сосен – все равно что перетаскать в карманах мешок ржи. Надо доискиваться правды и обеляться. Никак иначе.

Его дорога лежала в сторону Малаховки, где вблизи рокового мостка обитала Неждана. Она жила не в том злополучном шалаше с вырезанным фаравахаром – там только жечь благовония и читать заговоры – и не у дороги, где он всякий раз ее встречал, а именно что подле заколдованного мостка. Флоренций вычислил это по расстоянию до мест, где она попадалась ему пешая. Да и кому по чину водить дела с нечистью, как не мавке?

Расчет не обманул его. Неждана вышла из рощи сама, как, впрочем, делала всегда. Она не выглядела обиженной, напротив, светилась приветливостью. Они долго говорили, но вроде каждый о своем. Он выспрашивал про жемчуг Алевтины, она желала иметь собственный портрет. Он обещал защищать ее от нападок уездных хулителей и вообще, лишь бы подсказала, кто водился с Тиной, кроме Антона, ведь не единожды намекнула уже, что посвящена и даже доподлинно осведомлена. Она шутила, что пора бы и ей самой замуж, что девичий век короток. Он горячился, обвинял ее в колдовстве, то есть воровстве подвесок. Она заливисто смеялась, но будто и не отрицала, и не соглашалась. Он запутался, она позвала его за собой. В ее доме не жили иконы, кроме одной-единственной, и та при ближнем знакомстве превращалась в саму Неждану. Он удивлялся: вот как! Любила, выходит, художества, а вовсе не с дурняка потребовала себе изваяние. Она уводила его прочь от того угла – не красного, наоборот. Он стремился туда разглядеть получше, нечаянно оказывался подле ее губ. Она расстегивала на нем жилет, бесстыже кося глазами на печку. Он снова целовал ее и снова запутывался, но на сей раз уже в ее льняных волосах, в длинных ласковых пальцах, в чудесных одежках без рукавов и ворота, из одних только бесконечных полос. Он спрашивал, мол, что тебе во мне? Она отвечала что-то про его нерядовую судьбу, дескать, ждет его светозарное будущее, а ей бы прилепиться, да и кто не пожелает прилепиться в таком случае? Он ждал иных слов, попроще, но эти понравились паче всех ожиданий. А потом она вдруг исчезла, но вокруг уже полыхала звездами ночь, и Снежить дремала у чужой коновязи, и, главное, он ждал, что она так же неожиданно возникнет, соткется из лунного света. Так и проспал в лесной хижине, а она пришла только с рассветом, улыбалась зло, даже скалилась. И целовать ее сызнова уже не хотелось, ясно ведь, что это просто наваждение и ничего она ему не поведает, никак не поможет. Правда, до ее появления он кое-что разведал в ее избушке – как раз за единственным образком, в толстой бревенчатой стене, – но по причинам лирического свойства не счел нужным чинить допрос.