Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 128 – Йана Бориз

— Как можно? – ахнул Флоренций. – И как допустима безосновательная жестокость, вошедшая в привычку? Впрочем, ныне мне уж неудивительно, что Анна Ферапонтовна не упоминает своего почившего спутника.

— Я так и знал, что общество удивляется сему обстоятельству. – Георгий тронул за локоть Скучного Василя, тот кивнул не без удовлетворения. Очевидно, они промеж себя обсуждали не одного Антона, но и Флоренция вкупе с ним. Кортнев же продолжил совсем иным, приподнятым тоном: – Однако сии подробности и в самом деле не имеют отношения к гибели Алевтины Васильны. Это к тому, чтобы беспричинные зверства не фраппировали, и просто для интереса, не более того.

Разговор петлял, но раз за разом, осторожно или по-медвежьи возвращался к саднившей теме гибели Алевтины Васильны. Так ярмарочный Петрушка напяливал маски, но под каждой торчал его собственный картофельный нос. К чаю, который все-таки заставила выпить настойчивая не в меру Степанида, стало очевидно, что лгун из Флоренция неважнецкий, и вряд ли он смог провести своими скупыми ответами проницательного Скучного Василя и острого умом Георгия Ферапонтыча. Ни один из них не верил всерьез, что в Полынном не знают о месте пребывания Антона.

Ваятель пробовал разные тактики, допрашивал с пристальностью судии, где изволили пребывать его гости в тот злосчастный час. На это Скучный Василь брезгливо дернул плечом:

— Я? Я грешен: тем днем проспал, перебравши накануне.

— Прошу простить мою скверную память: не упомню, – быстро добавил Кортнев.

Между тем на дворе началось очередное светопреставление, и сидеть за столом пришлось еще долго, мучительно долго. Грозы протыкали сломанными стрелами потемневший и скрюченный ветром мир, слышался хруст ломаемых веток, всхлипы тесовых крыш и жестокие перестрелки жестяных. Незрелые плоды осыпались с яблони зелеными градинами, забытая метла била черенком по перилам, как деревянным отчаявшимся лбом. Из-под сенной телеги все хотела выбраться отставшая от стада гусыня, все тянула свою хилую голову на тонкой шее, гоготала, призывая на помощь то ли вожака, то ли детенышей, то ли просто птичницу. Ее хлопало по клюву потоком с крайней тележной доски, и приходилось убираться назад, прятаться под собственное крыло. Но и там не находилось покоя, и она снова и снова выпрастывала шею и жалобно разевала рот.

Наконец и этот дождь закончился, и этот день. Гости отбыли к себе верхами. Кабы прибыли в коляске, неизвестно, осмелились бы тронуться по растерзанной дороге или нет, не побоялись бы потерять в грязи колесо или вовсе утопнуть. Художник снова не повидал Антона, не отнес кушаний, не отвлек от горемычностей беседами. Плохо. Самому же все настойчивей хотелось встретиться вдругорядь с Нежданой, встретиться и закончить их заманчивый, хоть и непристойный сюжет. Она явно слишком много знала из того, что творилось окрест, знала и могла помочь, знала и молчала. Торговалась ли? Какова же тогда цена? Неужто он сам?

И утро третьего дня не обещало просвета среди бесполезностей. В среду предстоял очередной сеанс с Анастасией Кирилловной Шуляпиной, она наверняка прибудет с батюшкой. Флоренцию предстояло сочинять портрет, а желание отсутствовало напрочь. Об эту пору посидеть бы с Антоном, поумозаключать, кое-что уточнить.