Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 126 – Йана Бориз

— А что насчет какого-то примечательного украшения на шейке? Говорят, что жемчуг, еще и черный. Честно признаюсь, я на ней прежде ничего в таком роде не замечал. – Георгий Ферапонтыч безо всякого такта уцепился за детали, как будто речь шла о каком товаре или лошади на продажу. – Давеча я специально выспросил Анну, а у ней, сами знаете, глаз – алмаз. Так вот: она тоже ни разу не видела такого украшения. Сестре я верю безоговорочно. Впрочем, у Флоренция око не хуже, а может, и лучше. Не будешь ли так любезен поделиться наблюдениями?

— Повторюсь: мы мало общались, я ее украшений не запоминал. – Ваятель равнодушно пожал плечами.

Скучный Василь потер подбородок, что-то припоминая.

— Черный жемчуг я наблюдал только у одной барыни в нашем уезде, – медленно промолвил он. – У Аси Баторовны Елизаровой. Прекрасный жемчуг, скажу вам. Там ожерелье целое, не одна штучка.

— А разве у Алевтины Васильны имелась только единственная жемчужина? – Флоренций притворно зевнул, в голове же быстро прикидывал, кто мог живописать подвеску.

— Говорят, что одна-одинешенька, серебряными нитями опутана.

— Вот как? А кто говорит? – Вопрос принадлежал художнику, адресовался Георгию Ферапонтычу, но ответил на него Скучный Василь:

— Кто-то мне рассказал, сейчас уж право не упомню. Однако прелюбопытно, погребена ли она с той жемчужинкой или нет? Что-то я не заметил ее в гробу.

— Еще бы! То ведь саван, а не бальная роба, – хохотнул Кортнев.

— Думаю, что украшение отдали родне, они ведь небогаты, и, возможно, оная вещь фамильная.

Флоренций не успел договорить, как в гостиную вошла Зинаида Евграфовна, закончив тем не вполне благопристойное обсуждение.

Они все вместе похныкали о пропавшем Антоне, потом помещица ушла проведать господина Семушкина. На авансцену опять выступила покойная Алевтина Васильна.

— А согласитесь, к сему печальному происшествию причастен кто-то из местных, не пришлый? – Кортнев вскочил и пробежал до окна, вроде как ему почудилось нечто или некто за занавеской.

Листратов промолчал, а Скучный Василь счел долгом поддакнуть:

— Разумеется. Кто же еще! Чьи кони-то!

Намек его выглядел совсем прозрачным, Флоренций нахмурился, и гость поспешил исправиться:

— То есть это, разумеется, ни о чем не говорит, трагедию могли сопровождать любые декорации, но все же…

И тем не менее оба примолкли, а дирижерская палочка беседы оказалась в руках художника. Он воспользовался ею для оборонительного маневра, переведя дискуссию в сослагательные сферы нравственности:

— Вам ведь известно, господа, что мы с Антоном росли если не братьями, то кузенами. Оно отчасти объясняет мою адвокатскую позицию, но и дает мне право высказать наблюдения. Господин Елизаров мягкосердечен, кабы ему вздумалось кого убить, он призвал бы пистолет или яд. Пожалуй, скорее яд. Кровавые жестокости претят ему, оные больше для людей решительных, бесстрашных. Преступление ведь требует отменной храбрости, коей Антон, к счастью или к сожалению, не наделен.

— Не спорю. Наш приятель – отменный шалопай, ну и что с того? Разве не могло это все приключиться невзначай?

— Невзначай? Нет, невзначай ноги арканом не связывают, и из брички вон не выпихивают, и коней не стегают. Нет, любезный Василь, только не невзначай.

— Со своей стороны замечу, что тоже поражен зверством содеянного. И умелостью.