Онлайн книга «Флоренций и черная жемчужина»
|
И он осмелился поделиться своей стеклянной задумкой, с заиканием и сбивчивостью говорил, мол, только прожект, мечта самая заветная, выношенная, лелеемая трепетно и с младых ногтей, и вовсе не за ради корысти и прочая-прочая… Господин чиновник для особых поручений оказался молод и скор умом, он лихо подхватил все сказанное и еще недосказанное, облек уже в свои слова и почти зааплодировал, заголосил: — Браво, вот таким дворянством и будет гордиться наша губерния! Побольше заводов надо строить, мануфактур, фабрик открывать. В том видится будущее богатство, и в министерстве подобное поощряемо, и вообще. Про государя императора, выходит, умолчал, но и без того понятно – не обязательно каждый раз полоскать его высочайшее имя. Так и сложилось у него определенное воззрение, что поддержка будет и уездные власти не покривят морд, раз губернские уже похлопали в ладоши. Все хорошо. Ну раз такое дело, то и незачем тянуть, пора закатывать рукава. Но сначала решить все как следует с отставкой и жениться, непременно жениться на обворожительнейшей Алевтине Васильне, на белокуром ангеле, на единственной во всем свете. Ах, зачем он тянул?.. Отчего так преступно медлил?.. Почему не настоял и не обвенчался с ней сразу после Рождества? …Да полноте, удачно сделалась протяжка, правильно наставила его невидимая, но твердая рука Господня и святого Спиридона иже с ним. К чему такая спутница: неверная, коварная, не споспешательница, а разорительница? Да, вся трагедия его жизни – это самая третья, она же предпоследняя, беда. Он слишком яростно, напористо толковал Алевтине про будущий завод. Она сникала, кисла, а он не видел того, не понимал, распалялся и слышал лишь себя самого, нисколечко не ее, и не подозревал ее ни в чем плохом… Не подозревал и не прозревал… Не помышлял за ней предательства. …Она вызвала его запиской. Еще зима не закончилась, метели последние так и били в окна белыми тугими кулаками, могли и в морду ударить, но для того высокий бобровый воротник, хоть и побитый молью, но еще готов служить не одну зиму… М-да, не одну зиму… Да к чему это теперь? Он думал, что она видеть хочет его и говорить с ним про оглашение помолвки и про тихие житейские дела, кои все больше по женской части, а громкие по мужской. В тех разговорах они сблизятся, как положено будущим супругам. А время еще есть, надо же ей озаботиться постелями, подушками, посудами, столом тем же и лавками – на первое только время лавками простыми, деревянными, но потом обязательно будут и стулья витые, и канделябры бронзовые, и оттоманки бархатные, и все-все-все… Или не будет? Зачем это барство, если не стяжательствовать, а жить просто и честно? Нет, пожалуй, не будет их совсем. На лавках тоже сидится неплохо, очень удобно, если сверху покрыть толстыми перьевыми тюфяками. Но все равно, конечно, она не в силах перестать про такое думать, заботиться. Братец ее снова отсутствовал, его всю зиму волновали одни лишь собственные дела – желал приискать себе места и о том радетельствовал с завидным усердием, однако без толку. Что ж… Она встретила его без теплоты, вроде подморозило ее последними метелями, или простужена, или сонная, или еще что. Куталась в шаль. Прихлебывала чай из высокой, тонкого фарфора чашки. Не улыбалась… Красивая была безудержно, безнадежно… И все сказала там же без кривляния, с прямотой завидной и оттого пугающей: |