Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 131 – Йана Бориз

— Довольно! – Донцова рассмеялась.

Настя тоже не смогла сдержать улыбки, хоть и велено ей не шевелить ни единым мускулом, а Кирилл Потапыч вовсе разразился громовыми раскатами.

— Вот ведь ущучили, сударь мой! – Он едва не вытирал слезы.

— И как же оно вышло, что Алексей Васильич не опознает украшений своей сестры? – продолжил немного сбившийся ваятель.

— Ну не знает он… Паче не всем Господь даровал глаз наподобие вашего. Что теперь-то с него взять? – Шуляпин подошел к дочери и отогнал подальше жирную добычливую муху.

Сама же Настенька не смела даже дернуть плечиком. Тут подоспела и Степанида с подносом, а на нем чашки, сахарница, печенье. Зизи собственноручно принялась разливать чай, исправник нацелился на угощение.

Тем временем портрет Анастасии Кирилловны пошел буераками и колдобинами, ни капельки не лучше, чем до него Снежить. Абрис никак не давался, линия щеки шла неровно, к подбородку вела яма, а к скулам бугор. Если изображать с трех четвертей – любимого ракурса рисовальщиков, – получался неприкрашенный холмистый пейзаж. Флоренций пробовал его сгладить, но тогда лицо обидно толстело, вроде девка крестьянская отъела мордаху. Или, напротив, оно карикатурно превращалось в иссушенную воблу. Так или иначе, терялось сходство. Надо уходить от этой композиции и брать анфас. Но у барышни глаза – эх, что за невыразительные глаза!

— Как вы думаете, Флоренций Аникеич, а мне придутся к лицу бирюзовые сережки? – тихо и как-то необыкновенно стесняясь спросила Настюша.

— Вам? Думаю, придутся. Нежный цвет – для таких, как вы: светлооких, бледных. Ежели еще и сочетать с ожерельем, то лик наполнится сиянием.

— А давайте мы сейчас проверим сие! – Зизи заговорщицки подмигнула Насте и резво направилась к внутренней двери, что вела в дом.

Отсутствовала она долго, без нее разговор уполз ленивым ужом в какие-то незначимые детали портрета. Наконец помещица вернулась с зеркалом и резной шкатулкой. Первое она прислонила к обратной стороне мольберта, вторую протянула барышне.

— Вот, извольте примерить. Ты, Флорушка, тем временем передохни. Сей момент ключница доставит наливки с ветчиной и сыром, с подсоленными хлебцами. Дабы мы с Кириллом Потапычем несть соскучились тут бездельным созерцанием.

Художник обрадовался передышке, отошел к кушетке, присел, принялся разглядывать незадавшийся рисунок издалека. Настя встала с табурета тоже с заметным облегчением: утомилась позировать. Кирилл Потапыч удовлетворенно кхекнул. Барышня открыла шкатулку, ахнула и вытащила на свет одну серебряную веточку с тремя бирюзовыми бусинками, потом вторую.

— Какая прелесть! – Она приложила серьги к ушам, подошла к зеркалу, вгляделась. Личико ее и вправду похорошело в таком обрамлении, стало поярче.

— Ну что же вы, померяйте по-людски да дайте же нам полюбоваться, – подначила ее Зизи.

Та послушно вдела серьги в ушки, наклонила шейку в одну сторону, потом в другую – так выходило краше. Глаза ее засветились. Донцова принялась нахваливать, Кирилл Потапыч довольно щурился, Флоренций встал и снова подошел, чтобы выбрать новый ракурс, ему показалось удачным опереть ее голову о руку и оставить в таком, чрезвычайно склоненном набок положении, чтобы локоны висели ажуром, а улыбка не приклеилась к губам, а словно слетала с них легко и лучезарно. Настенька слушалась его, стояла и все наклонялась, наклонялась. В то же время она желала и сама себя лицезреть, потому косила глазами в зеркальце и вытягивала шею в неположенную сторону. Все это выглядело забавно и обещало если не портрет, то добрые и веселые воспоминания в будущем.