Книга Голубой ключик, страница 43 – Лариса Шубникова

— Постойте, — Бартенев осторожно взял ее за локоть. — Устали? Присядьте, я прикажу сбитня с кардамоном.

— Не утруждайтесь, я... — она не нашлась в ответом, чувствуя усталость.

— Сядьте, — он потянул ее к дивану и усадил. — Не узнаю вас, сударыня. Вы не заболели?

— Нет, совсем нет, — она помотала головой и закуталась в теплую шаль.

— Не знал, что вы можете быть такой, — Алексей устроился рядом с ней, но не близко, а ровно так, как положено приличиями.

Софья уже открыла рот спросить, какой она может быть, но в гостиную вошла Настасья, принялась расставлять свечи на столиках, и вскоре гостиная окуталась теплым светом.

— Не подать ли чего? — спросила служанка.

— Горячего подай, — приказал Бартенев. — Сбитня.

— Слушаюсь, — девица ушла, оставив обоих в уютной тишине гостиной.

— Сударыня, что с вами? — Бартенев смотрел пристально.

— Ну... — Софья вздохнула. — Пересмеялась. Так бывает иной раз.

— Похоже, мне повезло, — он улыбнулся без ехидства, тепло и искренне. — Тихий вечер в вашей компании, это редкая удача.

— Похоже, тихого вечера не случится, сударь, — и Софья улыбнулась. — Особо, если станете меня подначивать. Признайтесь, вы ведь за этим сюда пришли?

Бартенев оглядел ее шаль, задержался взглядом на косе, кончик которой виднелся из-под платка. После вздохнул, прикрыл глаза, а когда снова посмотрел, Софья вздрогнула: на миг ей показалось, что перед ней совсем другой человек. Взгляд Бартенева не поддавался описанию: ярость, пламя и под всем этим — странная, необъяснимая тоска, но и нежность.

— Алексей Петрович, голубчик, что вы? — Софья затревожилась. — Случилось чего? Почему так смотрите?

— А если б случилось, бросились бы помочь? — спросил серьезно, без шутки.

— А что нужно? — она подалась к нему. — Чем помочь? Вы только скажите!

Бартенев встал, прошелся от стены к стене, постоял возле окна, но вскоре вернулся на диван и обернулся к барышне:

— Не тревожьтесь. Ничего не случилось. Так, оторвалось кое-что.

— Что оторвалось? — Софья изумилась да сильно.

— Если б я мог объяснить, — он усмехнулся. — Считайте, что я слегка выжил из ума и приготовился слагать вирши.

— О, мон дьё, — она выдохнула и не удержалась от легкого смешка. — Сударь, как хотите, но не могу представить вас поэтом. Нет, правда, не могу. В драке могу, на палубе корабля тоже могу, но за стихами... Это чересчур.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — он уже смеялся. — К слову, и я не рассчитывал увидеть вас одну в тишине, в темноте и в шали. Софья Андревна, вы сегодня в образе нежной особы? Пожалуй, усталость вам к лицу.

— Опять, — она уже не чувствовала бессилия, скорее, наоборот. — Опять ваши лешачьи шуточки. Уж не знаю, что там у вас оторвалось, но догадываюсь, что разум. Вот зря вы отказались от полынной настойки, глядишь, все бы осталось при вас.

— Впервые согласен с вами, сударыня, — смеялся Бартенев. — Разум меня покинул, но я обожду его возвращения. Надеюсь, разлука будет недолгой.

Софья некоторое время разглядывала лешака, а после не удержалась и захохотала вместе с ним. Вмиг слетели с нее и тоска, и тревога, и дурные мысли, какие прятала она глубоко.

— Ух, — Софья утерла смешливые слезы платочком. — Дай вам Бог, Алексей Петрович. Прогнали печаль.

— Се манифик, сударыня, — смеялся Бартенев. — Так вы обычно говорите?