Книга Голубой ключик, страница 42 – Лариса Шубникова

— Софья Андревна, — сияющий мужик вышел к ней, — спасибо. Видать, за всю жизнь с вами не разочтусь. Заработал нынче немало. Еще один бой на Масленную, и откуплюсь!

— Герасинька, голубчик, как же я рада, — Софья положила руку на плечо мужика. — Чего ж опять благодаришь? Ты все сам.

— Ну уж, — он отмахнулся. — Мне-то сказки не рассказывайте. Кто удачи послал?

— Тише, тише, Герася, — Софья оглянулась, опасаясь, что их подслушают. — Подумаешь, капельку добавила. А тот здоровый мужик, что вышел против тебя, мухлевал!

— Знаю, — кивнул Герасим. — Ногой-то он меня пнул*, зараза такая. Если б не ваша волшба, так я бы кубарем. И прощай ставка.

— Не ушибся? — Софья встревожилась, оглядела приятеля. — Цел?

— Цел, — похвастался мужик. — И в баню уж сбегал, смыл недуга, намыл здравия. А господа-то еще в мыльне. Родька им туда и снеди отнес.

— Намерзлись, — она кивнула рассеянно. — Я и сама чуть...

— Не чуть, — Герасим затревожился, шагнул ближе. — Ступайте к себе, прилягте. Вон уж глазки слипаются. Шутка ли, с рассвета на морозе. Эдак захвораете у меня.

— И ты передохни, Герася.

— Ага, отдышусь. Лешак ваш пожаловал мне серебра. Сказал, в стенке я хорош, заработал.

Софья смутилась: не могла понять доброты Бартенева, но радовалась ей, зная как-то, что уважил Герасима из-за нее.

— Пойду, — сказала тихо и ушла.

В своих покоях Софья уселась на диванчик, обернулась к окну, провожая солнце, какое склонилось над высокими елями, прощалось, оставляя землю темноте. Барышня затосковала, сжалась в комочек, а потом и вовсе задрожала, озябнув в теплой своей комнатке.

— Пересмеялась, — уверенно сказала она сама себе и поднялась взять теплую шаль, сердечный подарок умершей тётки Ирины. Платок богатый, широкий, самого лучшего пуха, и белый, что первый снег. Вот его и накинула на себя барышня Петти, вспомнив добрым словом покойную тетушку.

Долго не просидела, пошла к столу, взялась писать письмо опекуну, да не осилила. Положила руку на столик, уронила на нее голову и задумалась, замечталась. Кружила мыслями возле Бартенева, вспоминала, как хмурился, глядя не нее, но взор его казался ярче пламени, и вот то пугало. После вспомнила свои дурные сны и разговор, о каком просила Щелыковского лешего. Более довериться было некому: Верочка бы испугалась, Кутузовы подняли бы на смех, а Герасим усадил бы в возок и увез в Кострому.

Впрочем, очень скоро Софья, какая по натуре своей не могла долго грустить, встрепенулась и оставила дурные мысли, а после — и свои покои. Хотела пройтись, чтобы не маяться бездельем в ожидании ужина. Далеко не ушла, всего лишь до малой гостиной, какая казалась ей самой уютной комнатой в мрачном доме Кутузовых.

В сумеречной тишине прошлась Софья меж кресел, погладила спинку дивана, а после прислонилась к стене, согревая озябшие пальцы. Потом и вовсе прижалась к ней щекой, впитывая жар, какой поднимался из подвальной печи в господские комнаты.

— Стужа-то какая, — прошептала барышня, глядя в окно, за каким уж наливался алый закат. — Горячего хочется...

— Приказать? — Голос Бартенева застал Софью врасплох: уставшая и продрогшая, она осталась совершенно без сил, а потому знала, что не сможет достойно ответить ни на его колкости, ни на подначки, буде такие начнутся.

— Спасибо, сама я, — ответила тихо и повернулась уйти.