Книга Терновый венец для риага, страница 41 – Юлия Арниева

— Отец посадил тот дуб у ворот, — произнёс он негромко, будто размышляя вслух, не обращаясь ни к кому. — Мне было лет семь. Я помогал ему копать яму, а он смеялся и говорил, что к моей свадьбе дерево вырастет таким большим, что в его тени поместится весь пир.

Я проследила за его взглядом. У ворот башни действительно стоял дуб, со стволом в добрый обхват и упрямой кроной, которая тянулась вверх, а не вширь, как у молодых деревьев, ещё не набравших настоящего величия.

— Не дождался, — тихо сказала я, не зная, что ещё можно сказать человеку, который возвращается в дом, где его отца зарезали.

Коннол коротко выдохнул, тряхнул головой, словно стряхивая наваждение, и тронул коня. Мы двинулись к воротам.

Створки были распахнуты настежь, в проёме мельтешили факелы, и Эдин, стоявший на стене с факелом в руке, заорал в темноту таким голосом, что лошади шарахнулись:

— Едут! Наши едут! Ворота держи!

Двор взорвался суетой. Люди высыпали из бараков, из кухни, от конюшен, некоторые ещё дожёвывая на ходу, кто-то накидывая на плечи шерстяную шаль, кто-то сжимая в руке недочищенную репу. Они толпились вдоль стен, жались к постройкам, вытягивали шеи, и в свете факелов их лица казались медными, встревоженными, жадно ожидающими чего-то — то ли праздника, то ли беды.

Мы въехали во двор первыми, бок о бок. Я услышала, как кто-то ахнул, кто-то охнул, и по толпе прокатился шелест, будто ветер прошёлся по сухой траве. Люди смотрели на Коннола, и я видела, как менялись их лица: местные, те, кто жил здесь при старом риаге, узнавали его, и глаза их расширялись, рты приоткрывались, а руки машинально тянулись ко лбу или к груди, в забытом жесте почтения, который тело помнило лучше, чем голова. Одна из пожилых женщин, что стирала бельё у колодца, выронила из рук мокрую тряпку и прижала ладони к щекам, а по её обветренному лицу, не спрашивая разрешения, покатились крупные, частые слёзы.

Мои люди, бывшие рабы, бывшие пленники, смотрели иначе. Настороженно, исподлобья, оценивая каждого нового всадника, въезжающего в ворота, пересчитывая чужие мечи и кольчуги, прикидывая, хватит ли им сил, если что-то пойдёт не так. Я поймала взгляд Уну, которая стояла на пороге кухни, вытирая руки о передник: она смотрела на Коннола прищуренными, недобрыми глазами, и по её поджатым губам было ясно, что доверять этому красавцу верхом на вороном коне она не собиралась ни на медяк.

Наёмники Коннола втягивались во двор следом, звеня сбруей и оружием, и их было много, непривычно много для этого тесного, обветшалого пространства, и лошади фыркали, и люди теснились, и кто-то из моих мужчин, оттеснённый к стене чужим конём, выругался сквозь зубы так зло и смачно, что ближайший наёмник расхохотался.

— Тихо! — рявкнул Орм, и голос его прокатился по двору, как удар в бронзовый щит. — Расседлать лошадей, распрячь повозки! Живо, не толпитесь, как овцы у водопоя!

Суета обрела подобие порядка. Люди задвигались быстрее, с целью, разбредаясь по двору, разводя коней по стойлам, стаскивая с повозок тюки и мешки. Я спешилась, бросила поводья подбежавшему конюху и оглянулась на Коннола.

Он уже стоял на земле и медленно, с тем же застывшим, ровным выражением на лице, оглядывал двор. Я попыталась увидеть башню его глазами и поняла, что зрелище было нерадостным. Стены, кое-как залатанные брёвнами и глиной, хранили следы поспешного ремонта, как лицо хранит следы оспы. Крыша, которую мои люди чинили под ледяным дождём, была покрыта свежей соломой вперемешку со старой, и в нескольких местах проглядывали прорехи, не успевшие зарасти до холодов. Конюшня покосилась, ворота сарая висели на одной петле, и повсюду, несмотря на настилы, чавкала жидкая, непролазная грязь.