Книга Терновый венец для риага, страница 40 – Юлия Арниева

А я стояла посреди священного круга, чувствуя, как ветер холодит мокрые от крови пальцы, и молчала. Потому что если бы я открыла рот, из него вырвалось бы не то, что подобает новоиспечённому риагу после древнего обряда, а долгий, отчаянный крик женщины из двадцать первого века, которая только что собственными глазами увидела невозможное.

Обратный путь показался короче, хотя дорога была та же самая, и ветер не стих, и снежная крупа всё так же хлестала по лицу. Может, дело было в том, что теперь нас ехало больше, и топот копыт, слившийся в единый гулкий ритм, заглушал и свист ветра, и собственные мысли, которые я пока не была готова ворошить.

Коннол ехал рядом, по левую руку, и молчал. Изредка он оборачивался, окидывая колонну коротким, цепким взглядом, проверяя строй, подмечая, не отстал ли кто, и я ловила себя на том, что делаю то же самое, только в другую сторону, высматривая своих среди чужих плащей и чужой сбруи.

Два отряда ехали вперемешку, и зрелище это было странным, тревожным, похожим на масло и воду, которые налили в один кувшин и встряхнули: вроде бы рядом, а смешаться не спешат. Наёмники Коннола, обветренные, загорелые, в добротных кольчугах и тёплых плащах, косились на моих людей с тем снисходительным любопытством, с каким сытые псы разглядывают дворовых шавок. Мои в ответ зыркали исподлобья, сжимая рукояти дарёных мечей, к которым ещё не успели привыкнуть, и я видела, как побелели костяшки пальцев у Финтана, когда один из наёмников — рыжий, широкоплечий, с серьгой в ухе — проехал слишком близко и задел его стременем.

Финтан дёрнулся, рыжий осклабился, и воздух между ними мгновенно загустел, наэлектризовался, как перед грозой. Я уже открыла рот, чтобы рявкнуть, но Коннол меня опередил. Он не повысил голоса, не обернулся даже, просто произнёс, глядя вперёд на дорогу:

— Кормак.

Одно слово, без угрозы. И рыжий наёмник мгновенно отъехал в сторону, ухмылка стёрлась с его лица, и он пристроился в хвост колонны, не проронив больше ни звука. Финтан проводил его тяжёлым взглядом, но руку с меча убрал.

Я покосилась на Коннола. Он поймал мой взгляд и чуть приподнял бровь, словно спрашивая: «Ну вот, видишь? Справляемся». Я не стала ни кивать, ни улыбаться, только отвернулась к дороге, но где-то внутри, в том месте, где за последние недели поселился постоянный, ноющий узел тревоги, чуть-чуть отпустило.

Башня показалась за холмом, когда небо уже наливалось густыми, чернильными сумерками. Приземистая, тёмная, она стояла на пригорке, как усталый старик, привалившийся к посоху, и в её узких окнах-бойницах теплились огоньки, отбрасывая на снег жёлтые, дёрганые пятна. Дым из труб стелился низко, прижатый к земле тяжёлым зимним небом, и пахло отсюда, с расстояния в полмили, жилым, человеческим, горячей похлёбкой и горелым торфом.

Коннол придержал коня. Я обернулась, не понимая, почему он остановился, и увидела его лицо. Улыбка исчезла, губы сомкнулись в тонкую, жёсткую линию, желваки проступили под щетиной, а серые глаза застыли, вперившись в силуэт башни с таким выражением, от которого мне вдруг стало не по себе. Так смотрят на могилу. Так смотрят на дом, из которого вынесли всех, кого ты любил, пока тебя не было.

Он молчал недолго, может, три удара сердца, четыре, но я видела, как побелели его пальцы на поводьях, как дрогнула жилка на виске, как что-то тёмное, тяжёлое прошло по его лицу, словно тень от облака, и было подавлено, задвинуто вглубь, спрятано за ровным, непроницаемым спокойствием.