Книга Терновый венец для риага, страница 38 – Юлия Арниева

— Тогда едем, — сказала я, собирая поводья. — До темноты я хочу вернуться в башню.

Я потянула повод, разворачивая кобылу, и в этот момент Коннол неожиданно спешился. Одним слитным, быстрым движением он соскочил с коня, в два шага оказался рядом с моим стременем и протянул руку, ладонью вверх.

— Позволь.

Я замерла, не понимая. Потом сообразила: подпруга на моём седле ослабла за дорогу, и кобыла, почуяв мою усталость, стала подленько переступать, грозя сместить седло набок. Он заметил то, чего не заметила я сама. Одной рукой он ловко подтянул ремень, другую протянул мне, чтобы помочь утвердиться в седле, пока лошадь переминалась.

Я не успела ни отстраниться, ни обдумать, как моя рука легла в его ладонь, и я почувствовала... его горячую кожу, словно внутри него пылала печь. Хватка оказалась крепкой, но при этом он держал меня бережно, с осторожной, почти нежной твёрдостью, с какой берут хрупкую, дорогую вещь.

Мгновение длилось дольше, чем полагалось. Он помог мне выровняться в седле, убедился, что я сижу крепко, и отпустил. Пальцы разжались неохотно, или мне показалось, что неохотно, и он отступил, легко вскочил в своё седло и развернул коня к дороге, будто ничего не произошло. Но ладонь моя ещё долго хранила след его тепла, горячий отпечаток, который не желал остывать, сколько бы я ни сжимала поводья.

Мы поехали бок о бок, молча. Его люди на холме пришли в движение и потянулись следом, держась на расстоянии, и наши, повинуясь кивку Орма, пристроились позади, так что мы с Коннолом оказались впереди, рядом, как два вождя, ведущие объединённый отряд. Не знаю, случайно так вышло или он нарочно выстроил этот порядок, но выглядело это красноречивее любых слов: он показывал своим воинам, кто будет ехать рядом с ним, когда ритуал свершится.

Святилище открылось внезапно, словно земля раздвинулась и явила то, что прятала от чужих глаз. Дорога нырнула в неглубокую лощину, поросшую старыми дубами, чьи стволы были такими толстыми, что двое мужчин не обхватили бы, и за последним поворотом тропы встал каменный круг.

Семь валунов, покрытых лишайником и мхом. Самый большой в центре поднимался мне по грудь, плоский сверху, и на его поверхности виднелись вырезанные спирали и переплетения линий, стёршиеся от веков дождей и ветров, но всё ещё различимые, как морщины на лице старца. Вокруг камней земля была чёрной, влажной, без единой травинки, будто ничто живое не смело прорасти в этом месте. Воздух здесь казался гуще, тяжелее, пропитанный запахом мокрого камня, палой листвы и чем-то ещё — древним, терпким, почти осязаемым, от чего волоски на руках встали дыбом.

Мы спешились. Люди, и его, и мои, остались за кромкой дубовой рощи, не переступая невидимую черту, которую, казалось, чувствовали все, хоть никто не обозначил её ни словом, ни жестом. Только Орм вошёл следом за нами в круг и встал у ближнего камня, сложив руки на груди, хмурый и торжественный.

Коннол достал из-за пояса маленький и узкий нож, с костяной рукоятью, покрытой тонкой резьбой. Обрядовый. Я видела такие в обрывках памяти Киары, древние ножи, которые хранились в семьях поколениями и доставались только для ритуалов: рождения, смерти и союзов крови.

Он подошёл к центральному камню и положил нож на плоскую вершину, лезвием к себе. Потом поднял на меня серые глаза и заговорил, и голос его изменился, стал глубже, весомее, словно через него говорил не только он сам, но и все те, кто стоял в этом круге до него, веками, тысячелетиями.