Книга Под мраморным небом, страница 46 – Джон Шорс

— Правда? – спрашивает Рурайя надтреснутым голосом, беря меня за руку.

— Правда, дитя мое. Отец вышел из той комнаты другим человеком. Он был надломлен. Больше он никогда уже не любил. – Я сжимаю ладонь Рурайи, поглаживаю ее большим пальцем. Тогда я была молода и не могла в полной мере постичь разумом всю горечь его утраты. Но теперь я его понимаю. Потому что я знаю: горе – самое сильное из всех чувств, не считая любви.

— И потом он начал строить... – высказывает предположение Гульбадан.

— Да, – подтверждаю я, и все мое существо наполняется светом. – Вознамерившись воздвигнуть памятник, достойный его любви, он призвал величайшего архитектора империи – юношу, способного превращать нефрит в цветы, мрамор – в рай.

— И кто же это был?

— Иса. Великий человек.

Павлиний Трон по-прежнему поражал великолепием, но мужчина, восседавший на нем, уже не блистал.

В окна Диван-и-Ам падали косые лучи солнца, однако в самом зале царил сумрак, так как свечи здесь не зажигали. В огромном помещении теперь были только отец, Дара и я. После смерти мамы Аурангзеб получил ограниченные полномочия командующего армией и сейчас вел военные действия на севере, пытаясь завоевать территории, у которых не было правителя и обитатели которых нередко вторгались на наши земли.

В тот период у нас было очень много врагов. На севере потрясали оружием ужасные персы, стремившиеся расширить границы своей империи. На юге лежал Декан – часть Хиндустана, управляемая железным кулаком султана, боровшегося за независимость. Другие враги нападали с флангов: с запада – кланы свирепых раджпутов^[18], из-за моря – христиане.

Аурангзеб всем давал отпор.

А отец превратился в тень того человека, которого я некогда знала. Он ходил нечесаный, его траурная белая туника была вся в грязных пятнах. За месяц, что прошел со дня смерти мамы, он сделал только одно – купил на берегу реки огромный участок земли. На этой земле его жена будет покоиться вечно.

Мне было трудно поверить, что мама умерла. Просыпаясь каждое утро, я ожидала увидеть ее, но потом вспоминала, что ее нет, и новый день встречала неохотно. Я открывала книги, но читать не могла. Ела лакомства, но вкуса их не ощущала. Каждая мысль о ней порождала тоску – пустую, безжизненную боль, которой прежде я никогда не знала. Казалось, смерть мамы – вопиющая несправедливость, и я пыталась научиться жить без мамы, но ни в чем не находила смысла, ведь меня некому было наставить на путь истинный.

Мама просила, чтобы я была сильной, и я старалась помочь отцу, проводя с ним как можно больше времени. Мы вместе молились. Вместе скорбели. Или делились воспоминаниями, если настроение тому соответствовало.

— Отец, – произнес Дара, выводя меня из раздумий, – ты должен возобновить свои приемы при дворе. Ты нужен империи. – Его слова повторились гулким эхом в пустом Диван-и-Ам. – Ты нужен мне.

Отец, казалось, не желал его слышать. Но когда он наконец, заговорил, я была немало удивлена.

— Вельможи, – сказал он, – будут делать так, как ты скажешь. Они знают, что ты унаследуешь трон, и будут из кожи вон лезть, чтобы снискать твою благосклонность.

— Но мой авторитет будет выше, если за мной ты будешь стоять.

— А я и стою за тобой, – с обреченностью в голосе проговорил отец. Он поправил на лице очки в серебряной оправе и потер нос. – Даже лебедь не может скорбеть вечно, хотя, говорят, эти птицы до самой смерти хранят верность своей единственной любви.