Книга Под мраморным небом, страница 143 – Джон Шорс

Хоть мой старший брат и мечтал о гармонии между нашими народами, да и я сама была против того, чтобы индусы сражались с мусульманами, в тот момент, да простит меня Аллах, я хотела, чтобы индийцы восстали и свергли Аурангзеба и его людей. Я хотела, чтобы наших тюремщиков убили, а их мертвые тела протащили через кучи мусора.

Слона, на котором сидели Дара и Сулейман, повели по улице. Тысячи людей последовали за нами. Они восхваляли Аурангзеба и горделиво размахивали его знаменами. Вскоре мы въехали на площадь, где на возвышении стояла окровавленная деревянная плаха. Рядом, с тяжелым мечом в руке, стоял мускулистый раб. Дару сшибли со слона и поволокли к месту казни. Мой брат, со слезами на глазах, кивнул мне и громко попрощался со своим сыном.

У меня все поплыло перед глазами.

— Мой брат, принц Дара, – закричал Аурангзеб, – признан виновным в вероотступничестве! И, в соответствии с нашими законами, приговорен к смерти!

Я спрыгнула со своей лошади, протиснулась между воинами Аурангзеба и подбежала к Даре. Он прошептал мое имя, я обняла брата.

— Отправляйся к Господу, – только и успела сказать я.

Люди Аурангзеба оттащили меня от брата, швырнули на землю. Один из них ударил меня по ноге. При этом даже мусульмане зароптали: и знать, и простолюдины хорошо знали меня, и им не понравилось, как со мной обращаются. Раздались сердитые угрозы и призывы освободить меня. Почувствовав, что настроение толпы меняется, Аурангзеб спешился и рывком поднял меня на ноги.

— Пожалуйста, прошу тебя, пощади его, – сквозь слезы сказала я, но Аурангзеб отвернулся от меня и кивнул своим людям. Те подвели Дару к плахе, заставили его опуститься на колени и склонили его голову к деревянной колоде. Дара повернулся в сторону Мекки, и я увидела, что его губы шевелятся. Я молилась вместе с ним, молилась отчаянно, до дрожи во всем теле. Всхлипывая, я просила Аллаха, чтобы он быстро провел Дару через врата рая.

Я не видела, как палач взмахнул мечом. Перед моими глазами мелькали картины моего с Дарой детства. Вот мы вместе катаемся на пони. Я наряжаю его в мамину одежду, вешаю ожерелье ему на шею. Мы плаваем вместе, смеемся, ловим светлячков. Он всегда был добр ко мне. И всегда любил меня.

Когда меч начал опускаться, я закрыла глаза, держа в голове только эти образы. Раздался глухой стук от соприкосновения металла с деревом, и толпа заплакала и зашумела.

Стук повторился, и я поняла, что сын Дары тоже казнен.

Я упала на колени, плача так, как никогда не плакала в детстве, рыдая так, как может рыдать только взрослый. Потому что я видела свет моего брата, а теперь, когда его не стало, мир заволокла темнота.

* * *

ТЕМНОТА преследовала меня как тень.

Позже в тот же день меня втолкнули в комнату отца. В сильно стянутой кушаком тунике он лежал в жару на лошадиной попоне. Меня поразило, что он все еще был жив, но я не считала это чудом, потому что в тот день в чудеса я не верила. Он спал. Я подошла к нему и опустилась на каменный пол. Затем осторожно придвинулась к отцу, пока наши тела не соприкоснулись. Он что-то невнятно пробормотал. Лицо у него было очень старое.

Смахнув слезы с ресниц, я окинула взглядом восьмиугольную комнату. В длину и ширину это помещение, пожалуй, было не больше двенадцати шагов. Убранства никакого – только попона, на которой лежал отец, и ночной горшок. Семь из восьми окон были забиты деревянными планками. Через недавно установленную решетку восьмого окна был виден Тадж-Махал – невозмутимый и искрящийся в лучах солнца.