Книга Любовь & Война, страница 90 – Мелисса де ла Круз

По словам Пегги, дом был вполовину меньше, чем «Угодья», но, по меркам Скайлеров, в нем практически никого не было. Отец Стефана, Стефан II, умер в возрасте двадцати семи, когда Стефан был еще мальчишкой, оставив, помимо старшего сына, еще двоих детей: Филипппа на два года младше и Элизабет. Имена детей натолкнули Элизу на мысль, что во всем северном округе штата Нью-Йорк не наберется больше полудюжины имен: Джон, Стефан, Филиппп, Кэтрин (имя матери Стефана, как и их собственной), Элизабет, Маргарет и по паре Корнелиусов с Гертрудами для разнообразия.

Элизабет ван Ренсселер была на десять лет младше Пегги, «живая, веселая девчонка», хотя «и вполовину не такая умная, как моя Элиза», но особенно Пегги скучала по смеху и крикам играющих малышей. При этих словах Элизе пришлось смахнуть непрошеные слезы. Она тоже скучала по голосам детей, по их играм и проделкам.

Миссис Стефан ван Ренсселер II не было еще и пятидесяти, но выглядела она как женщина «в два раза старше», и хотя ее мужа не стало почти два десятка лет назад, она даже дома носила только черное, а когда выходила, надевала вуаль.

— Когда я упомянула, что именно папа первым привез из Европы в Соединенные Штаты обои «Руины Рима», – со смехом рассказывала Пегги, – я думала, миссис Стефан II – она настаивает, чтобы я обращалась к ней именно так, – раздавит чайную чашку! У нее даже костяшки побелели! Тебе так повезло, Элиза! – продолжила она. – Дом, в котором живем мы с мужем, никогда не будет только нашим. Он всегда будет домом главы усадьбы, и пока жива миссис Стефан – а она слишком упряма, чтобы умереть раньше девяноста, – она всегда будет в нем хозяйкой.

Пока они болтали, Пегги взялась неторопливо расставлять серебро в посудном шкафу. К радости Элизы, сестра расставила все точно так же, как сделала это она сама, окружив сотейник канделябрами и поставив чеканный поднос между блюдом для торта и супницей.

— Такие милые вещицы, и так здорово, когда они имеют какое-то значение именно для тебя, а не для череды тех, кого давно уже нет в этом мире!

Элиза покраснела и ничего не ответила, радуясь, что ей не хватило времени заменить все серебро фарфором, как она планировала.

Спустя примерно полчаса после ухода Саймона вернулась Ровена. Лицо экономки посерело, когда она услышала о планах на ужин, но затем она взяла себя в руки и пробормотала: «Предоставьте это мне, миссис Гамильтон», прежде чем скрыться на кухне.

Около часа спустя появилась крепко сбитая женщина, одетая в коричневое платье унылейшего вида. Невероятно, но звали ее Виолетта. Она была новой горничной Пегги, служившей в доме еще во времена юности Стефана, и при этом выглядела так, словно привыкла скорее стричь овец, чем заниматься дамским платьем. («Но ты не представляешь, во что она может превратить обычный парик всего лишь с гребнем и смальцем в руках! – восторженно рассказывала Пегги. – Ее творения – это, определенно, искусство!») Виолетта привела с собой двух лакеев от Резерфордов, и после недолгого обсуждения с Элизой («Я справлюсь с тем, что есть, миссис Гамильтон»), начала распоряжаться парнями, двигающими мебель, как заправский генерал, расставляющий деревянных солдат на раскрашенной карте, отправив Элизу с Пегги на второй этаж.

Лишь когда они взобрались на второй этаж и Элиза поймала в зеркале свое отражение в одном из платьев двухлетней давности, которые она обычно носила дома, она поняла, что придется еще придумать, что ей надеть. Пегги, само собой, выглядела исключительно. Невозможно было сказать, что она недавно провела три дня в дороге. На ней было платье цвета весенней зелени с нежной бледно-желтой вышивкой и крошечными, но заметными розовыми и голубыми цветами. Она была без парика, но в случае с Пегги это было неважно. Ее локоны цвета воронова крыла, казалось, стали еще более блестящими, а уложенные короной косы, призванные, видимо, олицетворять практичность и удобство в путешествии, придавали ей царственность античной статуи.