Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 138 – Татьяна Соломатина

Александр Николаевич крепко прижался к Асе, просто потому что сейчас ему надо было к кому-то прижаться. Лучше бы это, конечно, оказался Иван Ильич или славная добрая Клюква. Кот, собака или кукла. Но это, к сожалению, оказалась Ася. Белозерский был молодым здоровым мужчиной, перенёсшим стресс. Не клинический – видал он тазовые предлежания и похлеще, и порок ему был не внове, он, чай, не Марина Бельцева. И сочувствие несчастной родильнице – уже крепко часть профессии, врачебная этика и деонтология.

Стресс его был глубже. После увиденного дома он оказался на пороге экзистенциального кризиса. Он осознал сегодня, увидав взрослого мужчину и взрослую женщину в живой природе, так сказать, что он действительно ещё незрел. Пришла пора перейти этот Рубикон. И пеняли-то ему прежде вовсе не молодостью, а именно незрелостью. Вон Егорка, беспризорник, подобранный Верой и папашей на работу пристроенный, – куда больше мужик, нежели Александр Николаевич. И обижаться за то стоит только на самого себя.

И вот тут, в таком состоянии биохимии молодого живого тела, в тесных объятиях его оказалась Ася. Юная и хорошенькая, упругая, приятно пахнущая. Запустившая ладошки в его волосы. Он сгустился до мужчины. До мужчины с невероятно сильной половой конституцией дома Белозерских.

— Это нехорошо! Это неправильно! Вы помолвлены!

— Ах, молчите! Я должна с вами попрощаться!

— Но вы выходите замуж за другого!

— Вы всё равно никогда не возьмёте меня замуж. Я вам не пара! Но когда я выйду замуж за другого – пути назад уже не будет. Я никогда ему не изменю! И я хочу, хочу… – Ася притопнула ножкой. – Хочу, чтобы вы были первым. Потому что вы мне нравитесь, я влюблена в вас. А Владимир Сергеевич – невероятно благородный человек, я его не заслуживаю и уже навек люблю. Но я хочу узнать про мужское и женское с вами! Говорят, что когда мужчина не нравится, даже если ты его любишь, то с ним никогда не узнаешь про настоящее мужское и женское.

Ася несла какую-то девическую романическую чепуху, природа же Александра Николаевича возмутительно торжествующим образом жаждала другого. Так что он встал. В смысле: он сам поднялся со стула. И наконец-то заткнул эту глупую сестричку милосердия поцелуем, на который она со всей жаждой абсолютного неумения целоваться постаралась ответить. Тут он отпрянул, как жеребец, испугавшийся ёжика. Бывают такие бравые полковые жеребцы: в атаку им нипочём, грохот пушек в радость, боевой клич «ура!» – музыка небесных сфер. Но вот мирное поле, нежнейший закат. И жеребец в страхе шарахается от ёжика, кучи травы или какого-нибудь мирного пня.

— Нельзя! Недопустимо! Это всего лишь момент! Общее переживание! Вы мне – друг! Не больше! Не меньше, но и не больше!

Он выскочил из ординаторской.

«Не в первый раз он тут явил души прямое благородство…» Но оставим гениального ироничного Пушкина с его желчным Онегиным. Хотелось бы, конечно, произнести речь во славу младшего Белозерского, указав, что он проявил себя более нравственным животным, нежели старший Белозерский. Но какой там! Просто на всякий товар есть свой купец. А на иной товар и несколько. Можно ещё припомнить не слишком приличный фразеологизм: сучка не захочет – кобель не вскочит. Впрочем, отчего же и неприличный? В поведении животных – это норма. Только человек, полагающий себя выше животного, эту норму нарушает. Другое дело, если ты действительно мужчина, ты не сделаешь ничего дурного девице, даже если последней кажется, что она этого хочет. В том, что мужчина умеет обуздывать свою плоть, нет ничего, заслуживающего похвал. Это всё одно, что хвалить взрослого здорового мужика за то, что он громко и публично не портит воздух, экий молодец!