Книга Счастливчик, страница 143 – Рене Леблан

— Николетт, — повторил он. — Ты заболела?

— Нет, — тихо ответила она. — Просто затошнило. Я снова беременна.

— О! — воскликнул он. — Какая радость! Жалко, что я разболелся так надолго. Но теперь я просто обязан выздороветь, правда?

— По-моему, тебе уже лучше, — сказала Николетт. — Ты же меня узнаёшь, братец? Ты даже назвал меня по имени.

— У меня всё путается в голове от страха, — сдавленно проговорил он. — Уже боюсь думать, кто я и где. Но сейчас, кажется, прояснилось немного. Я у себя дома, в Витри.

— Боже мой! — вскрикнула Николетт и бросилась обнимать его.

— Ты пока никому не говори, — попросил он. — Мне сон очень дурной приснился.

— Не может моя матушка присниться к плохому, — возразила Николетт, вытирая слёзы, выступившие от невероятного облегчения.

Она никому не сказала и, как оказалось, правильно сделала. Окассен по-прежнему дрейфовал в чёрном омуте безумия и лишь изредка выплывал оттуда на несколько минут. Но Николетт заметила, что это происходит всё чаще, и просветы становятся всё дольше. Даже аббат при встрече сказал ей:

— Кажется, мессир Окассен на поправку идёт. Давеча встретил его в деревне, деточки ваши с ним гуляли. И он первый поздоровался, мол, добрый день, отче Лебен!

— Надеемся, Бог услышал наши молитвы, — тихо ответила Николетт.

Короткие периоды просветления сменялись тяжкими приступами, когда Окассен не спал ночами, бродил по коридорам и с отчаянным воем просил защитить его, прогнать врагов, избавить от колдовских чар. Было трое страшных суток, когда в доме никто глаз не мог сомкнуть.

— Может, позвать Ролана, чтобы забрал его к себе да посадил в башню? — спросила мадам Бланка после того, как Окассен разбил себе лоб и кулаки до крови, колотясь в стены.

— Что вы, матушка? — с отчаянием спросила Николетт. — Чтобы он там от ужаса совсем свихнулся?

— Куда уж хуже, — мрачно сказала мадам Бланка.

Николетт молча встала и ушла от неё наверх. Окассен лежал на пороге своей спальни, неподвижный, словно бесчувственный. Николетт опустилась на колени рядом с ним, осторожно тронула за плечи:

— Морис, вы меня слышите? Вы можете встать?

— Я в себе, Николетт, — ответил он, не поднимая головы, — но мне адски плохо.

— Вставай, милый мой. Давай перейдём в спальню. Я смажу тебе раны мазью.

Он поднялся с пола и, шатаясь, добрался до кровати. Лицо его было таким бледным, измученным и отрешённым, что Николетт поняла — вот он, конец. Скоро она освободится от всего, что мучило её столько лет — безумных воплей, отвратительной ревности, побоев и липучей насильственной любви.

«Боже мой, что за мерзости лезут мне в голову? — в ужасе подумала она. — Ведь не он всё это делал, а его болезнь! Он-то был такой хороший в детстве, мой братик!».

— Не плачь, Николетт, — тихо сказал он. — Я думаю, тебе уже недолго ждать.

Урсула вошла без стука, потому что дверь оставалась распахнутой настежь. В руках у неё был кубок с тёмной жидкостью.

— Выпейте лекарство, мессир Окассен, — сказала она, приподнимая его затылок. — Дамьен ездил за этими травами в Брешан. Там живёт аптекарь-итальяшка, люди говорят, он очень знающий.

Она усмехнулась и добавила, как будто сама себе:

— Болтали, что этот аптекарь — мой отец.

Окассен осушил кубок и мгновенно заснул, так крепко, что не очнулся, даже когда женщины раздевали его и укрывали одеялом.