Онлайн книга «Время ласточек»
|
Он слушал, как в загородке вздыхает собака, как коты идут мягкими лапами по шиферному забору, как подошла и залаяла лиса в ближних деревьях, и шелест травы, и шаги. То возвращался Григорьич. Глеб, вместо того чтобы думать дальше, закопался в сено и заплакал. Он бы напился, но не мог: все спали и все в доме выпили еще накануне. Лиза тоже не спала. Она слышала, как вернулся Григорьич. Как он ругался с матерью, долго и нудно что-то доказывая, эхал, охал, матерился. Стучал кулаком о стол, а потом затих, громко ударил дверью и ушел спать. За ним пришла и Нина Васильевна. Она легла, и они оба мгновенно захрапели. Что-то было не то в этом разговоре. Лиза напряглась. Она хотела вылезти в окно и побежать, обнять Глеба. Теплая ночь стрекотала кузнечиками и звала к себе. Лиза знала, что Глеб и Григорьич были вместе на реке, но, видно, повздорили о чем-то. Но разве можно было представить разлад между ними? * * * Горькое утро наступило для Глеба. За ночь он так и не успокоился, а голова была как пустое ведро, в которое набросали камушков и ради забывы трясут его, издавая грохот. Он сходил за конем к деду Купочке, приготовил плуг и шлеи, запряг коня и через прирезок Отченаша, где весело блистала ляжками окучивающая картошку Лелька, вышел в огород Бориса Григорьича. Лелька махнула ему и снова отвернулась в бурьян. Обиду она ему еще не простила. Шаландалась с мужиками на баню, в бывший пионерлагерь, неделями ездила с заготовщиками пух-пера, в общем, вела обычную свою шалавью жизнь. А могла бы принять предложение Глеба и сейчас сидеть невестой, ждать осени. Но Глеб был счастлив, что Лелька отвалила и хотя бы не прибегает его терзать. Было полседьмого утра. Солнце блистало с востока, вызолачивая и травы в полной спелости, и стену недалекого леса, живописно раскинувшегося вдоль крайнего огорода. Еще парила земля, и ее легкое дыхание, скомканное в блистающие облака, уже уходило грядами в горизонт. Птицы перепархивали с высоких цветов мальвы на цветы коровяка и, раскачиваясь, срывались с треском и писком и летели дальше, играя. Глеб смотрел на покой села, на дальнее кладбище, обозначенное неширокой посадкой огромных тополей (которое так и называлось – «Тополя»), на колхозный заброшенный сад, где кормились яблоками теперь только кабаны и косули, и стена боли поднималась в его душе. До сих пор он умел лишь работать, а сейчас что-то вклинилось между заботами и тяжбой, и раздвигает плоть его, душу его, и проникает насквозь, и сажает на крюк, как жука-бронзовку для скорма рыбе. Жизнь теперь казалась ему рыбой, для которой его поймали. Да что там поймали – родили, вырастили, готовя для жадного жерла. Глеб погладил коня по опавшей спине, посмотрел на его ноги, сбитые в кровь и облепленные оводами. Время работы для сельских лошадей всегда самое страшное. Как он с такой болью в изъеденных ногах идет еще работать? Покорно принимая удары от леворуких и неумелых господ из Москвы, возомнивших себя вольными землепашцами… — Пробачь мени*, Малыш, я не буду тебя бить и не дам никому тебя в работу… Сам буду пороться… – сказал Глеб, думая, что Малыш понимает его лучше на старом слобожанском языке. Малыш грустно вырывал из утолканной земли стебли осота и жевал их без всякого удовольствия. |