Книга Время ласточек, страница 79 – Екатерина Блынская

Григорьич фанатично любил рыбалку, ее покой и тишину. Несмотря на тот случай, когда Глеб был им обижен, с Григорьича сошла неприязнь. Он понимал ценность Глеба-работника. После дня возни со строящимся гаражом он все равно позвал его с собой, и на закате они вышли на катере в Гончарку, карим оселедцем* приросшую к синей, почти кобальтовой, «большой» воде.

Они смирно сидели на лодке, почти не разговаривая, думая каждый о своем – Глеб еще и о Лизаветиных взбрыках, – как вдруг раздалось кряканье в самых камышах.

— Глебка, там никак утка… у тебя где подсачик*… щас дичь принесем… – забеспокоился Григорьич и легонько гребанул веслом.

Глеб оказался у кормы, вглядываясь в сутемки.

— По ходу, это утка с утятами, – прошипел он. – Дикая, выводок.

— Так какого же! Лови их! – тихонько проговорил Григорьич.

— Идите вы! Лови! А вдруг это чужа утка!

— Давай, давай, я буду лодкой править, а ты лови!

И Глеб со смехом полез на нос катера.

Григорьич своим сдержанным сипением так напугал утку, что она, выскочив из камышей, принялась метаться по Гончарке вместе с выводком, в котором насчитывалось, наверное, штук двадцать утят. Глеб наседал сверху с сачком, а Григорьич, ревя водой, греб, маневрируя по спокойной глади и творя настоящую древнеримскую трагедию. Противником двурукого алюминиевого гладиатора была бедная утка с двухдневным детьми, похожими на вывернутые из камышовых поленец пушистые комки.

Перелопатив и взмутив воду до дна, переломав тростник и перервав стебли лилий в мелкие тряпки, они наконец прижали утку к берегу, половили сачком утят, закрыли их в брезентовой сумке и, довольные, побежали домой.

— Ма-ать! – издалека ревел Григорьич, подбегая с веслами.

Следом шел Глеб, оттирая кровь с лица, исцарапанного речным рогозом.

— Утка! Дичь! У нас теперь будут свои утки!

Нина Васильевна всплеснула руками. Выскочила напуганная Лиза.

— Ой, ну зачем? – крикнула она, увидав в подсачике сжавшихся в кучку утят и шипящую утку, распушенную чуть ли не до размеров индюка.

— Вот оно надо!

Глеб стоял в стороне, утирая лицо виноградным листом. Лиза, заметив кровь, побежала в комнату за ватой и «Левомеколем».

Пока Григорьич бегал по двору, ища утке новый домик, а Нина Васильевна густо поливала его словами, только с сомнением могущими называться комплиментами, Лиза и Глеб успели побыть вместе минут двадцать. Посмотреть друг на друга с отчаянным волнением, которое переросло в такое неодолимое влечение, что Лиза случайно уронила и потеряла в темноте «Левомеколь», и рана на щеке Глеба так и осталась без лечения, но зато он успел ее несколько раз поцеловать, прижав к груди.

— Лизка! Где тебя носит! Тащи фанеру из сарая! Да там, затыкнута за граблями! – грохотал Григорьич.

— Мужчину украшают шрамы… – шепнула Лиза, и Глеб тихонько пошел домой, будто его давно уже не было во дворе под виноградом.

С утками провозились до полуночи. Устроили им загончик, натянули сетку от котов, поставили еды, а наутро решено было даже вырыть маленький прудок и носить им ряску с Гончарки.

Но утро оказалось недобрым. Кто-то с раннего ранья начал сносить ворота матюгами и ударами.

— Ах вы ж клятые дытыны! Е… вашу Москву, вашу богову мать, шоб вас перетряхнуло, ах вы ж злочинцы и фулиганы! Не як неможно!

Утка в загородке истошно закрякала.