Книга Время ласточек, страница 78 – Екатерина Блынская

И, ссутулившись, оступаясь, пошел домой.

* * *

Утром на нем лица не было. Он перескочил через ворота, когда все еще спали, и принялся полоскать косу оселком*.

Глеб уже привык, что москвичи долго спят, но это не мешало ему приходить и начинать какую-нибудь работу.

На звук вышла Лиза. Сложив руки под грудью, она выглядела чужой.

— Что, кохана, скажешь мне… – пуская дым, спросил Глеб, глядя на обитое жестью косье, а на Лизу не глядя вовсе.

— Дурак ты, вот что.

— Что ты дуешься? Что я пил? Да, я пил! И что?

— Я не дуюсь, – произнесла Лиза убийственно равнодушно.

— Надуешься размером с корову и лопнешь.

— Дурак.

— Что? Что-то не так делаю?

— Ты все не так делаешь.

— И что я должен делать? Что должен делать… работник, чтобы панночка была довольна? Что еще?

— Подумать обо мне и сделать что-нибудь.

— Что? – взбеленился от глупого перебрасывания словами Глеб.

— Поехать в Москву, учиться, работать.

— Кем?

— Ну…

— Ты подумай, кем я там буду, в вашей долбаной Москве.

Глеб откинул косу и подошел к крыльцу, положил руки на перила, а голову на Лизины руки.

— Ты же женщина. Должна за мной, как ниточка за иголкой. А нет? Нет? В Толпино мне предлагают работу. Председатель дом дает, я буду работать. А ты будешь дома… Родишь мне сына.

— Сына? Какого сына? Я только поступила учиться… – сказала Лиза и покраснела. Глеб сник и опустил глаза.

— Ты ж не сможешь жить без меня, – он отошел к будке Бима и, поймав его, почесал щенку теплый бок.

Лиза ударила по теплому месту, где только что лежали руки Глеба…

— Не тебе решать, как мне жить и смогу ли я!

* * *

Через Маринку он передал короткую записку: «В десять на карьере».

Что такое и как случается, что она бежит к нему?

Луна путается в ветвях. Тьма и тишина. Лес хрустит.

Его нет и возле ямы, и возле ложбинки у края карьера. Она быстро идет по самому краю, где сосны цепляются за жизнь корнями. И все равно падают вниз.

И вот он идет, объятием сминает ее шаг, перехватывает в талии и сжимает, разрывая пуговки рубашки, притискивает к сосне, и все сильнее его поцелуи, все шумнее дыхание, и сосна трясет хвоей, и за карьером тает голубая полоса вечера, обращая время в ночь.

Когда во всю неохватную ширь правого берега, еще похожего на девственную степь – с байраками* и ярами, с балками и логами, кривыми сопками и муравьиным кучками, – загорался вечерний свет, на Сейм выплывали рыбаки. Кто-то уходил на утлых лодках в сторону Юрасова, в затоны, в тишину зеленых вод, где под берегом тянулись сети, привязанные в укромных местах (чтобы вездесущий катер Рыбнадзора ничего не заметил). Кто-то, приякорившись среди реки, бросал удочки и спиннинги, трещал катушками, чмокал квоком в затоне, куда из зимовальной ямы выходили на звук трехпудовые сомы.

Жизнь на реке начиналась рано утром, когда выхухоли, ужики, бобры, норки и другие водолюбивые твари плескались и радовались спокойствию, а человек еще спал. К вечеру наступал апофеоз человека. Раколовы, водолазы с острогами, рыбаки, надзор, старики с куканами*, подростки с удочками и сачками, бабы с половичками припадали к берегу.

Праздных отдыхающих не было никого, не пришло их время. Время труда и заботы еще наполняло смыслом село. Редкие машины проезжали по дорогам, в выходные в лес валили грибники. Дети, взрослые, старики вытаптывали сухие пологи бора. Отработав в огороде – или на свекле, или в еще полуживом колхозе, или у арендаторов – местные жители отдыхали древним собирательством, охотой и рыбалкой. Правда, охота теперь стала удовольствием избранных. Но избранные, несмотря на охотничьи билеты, били все, что было им сподручно. Во время гусепролета, например, можно было выйти в ночи во двор и сделать несколько выстрелов: обязательно сверху падал гусь, а то и два. Птицы было много. Лес хрустел кабанами, заходившими в ближние огороды и сжиравшими падалицу яблок, груш и слив.