Книга Время ласточек, страница 74 – Екатерина Блынская

— А отец?

— Что тот отец… я его вообще не помню, дыра в памяти вместо него. Как корова языком слизала. Помню только, что мне идти в школу, а я на молочную кухню бегу и тащу эти всякие бутыльки… а потом за уроки. И так вился, падал уже… Мать тогда была красивая, ей-то было всего двадцать четыре года, когда родилась Маринка, я очень ранний. Совсем, то есть… Помню, как мы шли, а мать… у нее глаза же, видела, да? Это не те глаза, что сейчас. А те глаза были во все небо… так на нее смотрели мужики. И нашла же она упырка этого, ну как?..

— Да никто не знает, что нас ждет… – задумчиво сказала Лиза, подставляя к костру голые пятки, уже огрубевшие от хождения босиком.

— Ты похожа на мою тогдашнюю маму. Резкая ты.

— О, вот этого не надо только…

— Я о хорошем. В тебе есть какая-то сила, которая… заставляет хотеть того, чего хочешь ты.

— Это у всех нас есть.

— Не у всех, уж я-то знаю.

— Ты дитя природы.

— Я? – улыбнулся Глеб. – Как хорошо это звучит… Нет, это ты дитя природы. Лес и река – это твои родители, смотри, как они к тебе ластятся… В лесу сразу становится тихо, как ты туда входишь, потому что ты идешь в лес не вредить, ты идешь сюда, как в храм какой-то…

И Глеб, склонившись, поцеловал Лизины ноги. Она отдернулась от него, но особенно вырваться не получилось, потому что он уже дошел до коленок и начал щекотать ее за пятки.

Лиза уронила голову на сырой мох.

— Я хочу быть с тобой… – шепнул Глеб ей в самое ухо, – бери меня, даже если я умру, и ешь мое сердце.

— Я не питаюсь мертвыми сердцами, мне нужны живые… – отвечала Лиза, отводя с его лица светлую прядь. – И одного хватит.

Пока Сейм нагрелся, но не зацвел, идет пора ловить раков.

Лелькин брат Андрюха, Солдат и Борька Гапал со своей дурацкой кудрявой паклей на голове и носом, свернутым набок, постоянно торчали на пляже, напротив шпилька. Приезжали дачники, которым сразу же предлагались раки и теплая свежепойманная рыба. Ну и грибы: их продавали дачникам пьющие бабы, которые не ходили на буряки и вообще не работали. Некоторые еще торговали молоком и всякими творогами, ягодами и яблоками. На этот счет ничего нельзя было добыть матери Глеба. Она ездила в колхоз пороться*, сама видом не лучше этих буряков. Глеб не мог, подобно отчиму, беспробудно пить, оставив семью без пропитания. Он в любой свободный час что-то добывал.

Глеб пришел домой мокрый, от реки. Он так и нырял за раками и лазал по низкому берегу притоки с кимлей*, чтобы продать рыбы мурманчанам или питерцам. Он потратил на это занятие весь вечер после пастьбы и так упластался, что едва стоял на ногах, но, уже уходя с берега, повстречался с Григорьичем.

— А! Глебка! А ну, идем порыбачим!

Глеб вздохнул. Помог столкнуть катер в воду и погреб.

— Только недолго… мне б домой… уже надо, – сказал он, чувствуя, что у Григорьича так и свербит что-то ему сказать.

На середине реки, за шпильком острова, примотали катер за металлический крюк, торчащий из воды.

Голавль шел плохо, Григорьич несколько раз бросил блесну.

— Ни хера! – злился он, раскатисто вскрикивая над студнем отуманенной воды.

Громадные толстолобики так и перевертывались совсем близко, в лататье*, издавая весельный стук лопастями хвостов. Глеб курил, радуясь короткому отдыху, но стал уже замерзать в тонкой рубашке и, сев на нос, поджал ноги.