Книга Волчья ягода, страница 64 – Элеонора Гильм

Аксинья стряхнула приятные воспоминания и уставилась на Строганова. Сколько лет прошло, а он не изменился: уверен, что любая девка иль жена рада его вниманию. По-прежнему нагл и бесцеремонен. Кафтан цвета свежей крови был подогнан по стану, чуть не трещал на широких плечах. Серебряные пуговицы с бирюзовыми крапинами подчеркивали достаток. И порты дорогой ткани, и сапоги щегольские, с высокими каблуками. Разрядился, как жених!

Павка Репин и Ванька Петух ползали по полу, шарили среди жухлой травы, разыскивали крупные жемчужины.

— Степан Максимович, довольно, – Голуба мягко оттеснил Строганова и прижал к себе невесту, дрожавшую от пережитого позора.

Виданное ли дело, чужой мужик – не венчанный муж – на глазах у всей деревни осыпал ее непотребными поцелуями. По обычаю, гость имел законное право расцеловать невесту… но не так, бесцеремонно, мокро, отвратно!

— Он зачем?.. – говорила она Голубе, отирала длинным рукавом губы, а тот лишь гладил невесту по спине и сжимал в своих крупных ладонях ее холодные персты.

Голуба усадил невесту по правую руку от себя, во главе стола. Лукерья чувствовала на себе насмешливые или сочувственные взгляды, разгоралась румянцем стыда. Она нашла глазами Аксинью, та кивнула: мол, ничего страшного. Лукаша вздохнула: день свадьбы мнился бесконечной благодатью, долгожданным счастьем, а по воле Строганова превратился в срам.

— Потом соберете. Сын, оставь! – резко сказала Прасковья мальчонкам, которые поиск бусин превратили в игру. Павка и Ванька словно не заметили ее окрика. – Прошу всех к столу, гости, рассаживайтесь.

Сказала она это без надобности. Еловчане уже расселись за столами, судьба невестиных бус и губ мало их занимала.

Наполнялись чаши и канопки медовухой и пивом; зубы впивались в пироги и окорока. Пир – счастье русской души. Чем больше хмеля вливалось в утробу, тем громче становились разговоры, ярче блестели глаза, щеки наливались брусничным цветом. Смело шутили мужики, заливались винным смехом бабы.

Голуба подливал Лукаше крепкого пива, усмехался в усы, глядя на жену. Она, забыв о недавнем бесстыдстве Строганова, уже улыбалась, болтала о чем-то с Нюркой, сама подставляла мужу губы для сладкого поцелуя.

Лишь два человека на пиру не разделяли веселья.

Степан Строганов, усыновленный вымесок Максима Строганова, пережил на своем веку немало пакостных моментов. Бился с татарами под Тюменью, тонул на реке Волге, рассорился с властным отцом и три года бродяжничал, лишился руки… Но свадьба Голубы и Лукерьи, крестьянской дочери из Еловой, оказалась ему не по зубам.

Почему решил он, что Аксиньи, ненавистной жены кузнеца, не будет на свадьбе? Потому ли, что после позора сидеть бы ей тихо в избушке на краю леса и на глаза честным людям не появляться? Иль потому, что видеть ее не хотел во веки вечные? Довольно было недавней встречи, ее насмешек и наглости, тонких костей, оставшихся от правой руки.

Нет же, сидела напротив, и сам вид лица ее, с большими темными глазами, чуть просевшими уголками губ, тонким носом, был отвратен ему. Ее чашка наполнялась вином не раз, и белые зубы вгрызались в заячью ножку. Говорила она о чем-то со своими соседками по столу – неспокойной матерью невесты, мужиком с отвисшей заячьей губой и чернявым вертким парнем. Беседовала оживленно, словно причастна была к таинству меж женихом и невестой.