Книга Волчья ягода, страница 62 – Элеонора Гильм

Священник кашлянул. Голуба нехотя отодвинулся, отпустил невесту. Лучистая улыбка на лице ее показала всем: по зову сердца идет жар-птица за строгановского ястреба.

* * *

Прасковья не находила себе места и никак не могла взять в толк: кому навредит, если она хоть одним глазком глянет на дочурку в уборе невесты. Она не пустила на венчальную службу сына, ходила из угла в угол, поминутно проверяла, все ли поставила на стол, подрумянились ли пироги в печи, приготовлено ли вдоволь пива.

— Павка, а если кто из жениховских приедет? – спрашивала она сына.

Тот пучил недоуменно водянистые глаза:

— Так пуся…

— Пуся… Тьфу, олух, – ругала она сына, словно он, восьмилетка, мог разобраться в ее страхах накануне большого пира. – А ежели приедет, куда посадить богатого гостя? Посуда старая, – Прасковья бормотала, словно умалишенная.

Павка сбежал во двор, подальше от матери, чавкал босыми ногами по холодным лужам, в тени покрытым тонким ледком. Он быстро озяб, цыпки на ногах щипало до слез, Павка подумал, что мать будет ругаться. Мальчонка вытянул шею: дорога пустая, только куры копошились в грязи. Он порадовался, что мать не пустила его в церковь и тут же подумал обиженно: «Я б сходил, мож, вина сладкого б выпил». Одна мысль долго в голове его не задерживалась, дядька Никашка звал его «пустозвоном».

— Эй, малец, иди-ка сюда, – кто-то кричал за воротами, да громко и страшно, словно ветер в лесу.

Павка сиганул в дом, обтер тряпицей грязные ноги, оставив на ней глинистые комья, жалобно взглянул на мать:

— Там… пришел…

— Ты говори толком. Ничего не поймешь, точно немец!

— Здравствуй, хозяйка, – обладатель зычного голоса сам отворил ворота и зашел в избу.

Дверь осталась открытой, и за спиной его Павка разглядел нескольких мужиков.

— Доброго здоровья! А ты… вы кто будете, добрый человек? – мать навеличивала его, словно он не отодвинул самовольно хитрый засов, не испугал ее единственного сына.

— Зван на свадьбу Пантелеймоном Голубой. Иль Третьяк со двором ошибся? – Он оглянулся, и один из мужиков прочистил горло, собираясь что-то ответить, но смолчал.

Павка задрал голову, разглядывая наглого гостя. Высоченный, куда выше дядьки Никашки. Обряжен в яркую, с блеском ткань. Сапоги лазоревые тонкого сафьяна, Павка б за такие… И сабля висит на поясе, на другой стороне пристегнут короткий нож. И кони – вон, слышно! – привязаны к жерди у ворот.

— Третьяк, с лошадьми разберись, – кивнул гость, и молодой крепыш кинулся выполнять.

— Там… поилка, у сарая, – тихо сказала мать. Совсем не похоже на нее, горластую, уверенную в своей правоте.

Видно, его приезда боялась мать. А с чего бы? Павка подошел ближе к гостю, дотронулся пальцем до тисненых, чудной работы ножен, что прилажены были к широкому поясу.

— Нравится? – ухмыльнулся гость.

Павка кивнул. Гость неловко взялся за нож, стал отстегивать, и только тогда мальчонка увидел, что орудует он левой рукой, а правая… Рукав полупустой… Нету, что ли, руки?

— Держи.

Павка взял обеими руками ножны с коротким клинком, прижал к себе, задрал голову так, что хрустнула шея:

— Мне?

— Тебе.

Павка схватился обеими руками за нежданный подарок, спрятал за пазуху. Даже слов благодарности не прошептал доброму боярину, а тому слова эти и не требовались.